Летчик 47-го штурмового авиаполка Р.К. Миньяр-Белоручев издал в 1999 году книгу “Война и мир в его жизни”. В следующем году он ушел из жизни. Вспоминается его ровесник – другой солдат Великой Отечественной режиссер С.Г. Микаелян (1923, Москва – 2016, Санкт-Петербург), который опубликовал в 2015 году автобиографическую повесть “Я не убит подо Ржевом” и спустя несколько месяцев скончался.

Оба были редкими интеллигентами. Оба, будучи сыновьями деятелей культуры – соответственно, музыканта и литератора, стали воинами, и прошедши ВОВ, вернулись к культуре. Рюрик Константинович заканчивает свою книгу словами:

“Культура бессмертна. Иначе не может и быть. Она создается через постижение смысла жизни. Она определяет жизнь каждого этноса. Она стоит у истоков жизни, и она делает человека человеком. Иногда диким, если он пожирает себе подобных или насилует, следуя заветам той или иной религии, той или иной идеологии. Иногда прекрасным, если его вдохновляет прекрасное, если его вдохновляет красота. А красоту нам несут природа, поэзия, музыка, живопись и их творения…”

 

Ниже приводим первую из восьми глав книги Р.К. Миньяра-Белоручева. Источник – https://moreknig.org/dokumentalnaya-literatura/biografii-i-memuary/198039-voyna-i-mir-v-ego-zhizni.html

Часть фотографий добавлены из сайта МПГУ, за ссылку на который благодарим Марину Аксенову.

В тексте Рюрик Константинович пишет о себе, используя псевдоним Ростислав Полинин.

ГЛАВА I. На пороге новой судьбы

 

Молодой лейтенант в форме морского летчика стоял возле унылых Лефортовских казарм и с грустью рассматривал их обшарпанные кирпичные стены, давно потерявшие свой яркий вызывающий цвет, и уложенный между ними серый асфальт, отрицавший всякую возможность проявления признаков вольной жизни. Между длинными приземистыми казармами сновали в разные стороны серые фигуры курсантов и слушателей, чье движение определял такой же серый уставной механизм. Лейтенант посмотрел в не менее серое небо московского октября и ему стало грустно от предстоявшей разлуки с бесконечно синими далями, спрятанными за пеленой нависших над Москвой облаков, от того, что составляло главную часть его жизни последние пять лет. Мечта его юности, взлелеянная фильмом «Истребители» с Марком Бернесом в главной роли, заканчивалась. Об этом свидетельствовала категорическая запись, появившаяся в его медицинской книжке два года тому назад: «Ограниченно годен к летной службе в военное время». Военное время кончилось, шел 1945 год. Сложный год перехода от предельно ясной общенародной цели: «Все для Победы над немецко‑фашистскими захватчиками!», к запутанной мозаике противоречивых и как будто второстепенных задач, встающих перед каждым человеком, недавно еще затянутым в водоворот Великой Отечественной войны.

Р.К. Миньяр-Белоручев с орденом Красного Знамени, полученным 6.3.1943.

 

Фатальная запись в медицинской книжке лейтенанта вернула его к суровым дням 1943 года. Это была рядовая штурмовка войск противника в районе станицы Крымская, которых было за плечами Ростислава, уже опытного двадцатилетнего командира звена 47 штурмового авиационного полка, не один десяток. Обычно они протекали по давно освоенной схеме: взлет звена самолетов с военного аэродрома в Геленджике, прыжок через горы, отделявшие Кубань от Черного моря, заход со стороны солнца на обнаруженную самолетом‑разведчиком колонну войск противника, пикирование на захваченную врасплох технику и гитлеровских солдат, расползавшихся подобно муравьям в разные стороны от прицельного огня летчиков, и возвращение на свою базу. Самолетами, на которых проводилась штурмовка войск противника, были знаменитые ИЛы: ИЛ‑2, когда всю работу выполнял один летчик, и ИЛ‑10. когда за спиной пилота сидел стрелок, страхующий его от внезапных атак не менее знаменитых Мессершмитов (немецкие истребители). Многие летчики неохотно пересаживались на ИЛ десятые. Во‑первых, они оказались менее маневренными, чем ИЛ‑2 и предоставляли больше возможностей немецким асам заходить в хвост штурмовиков. А во‑вторых, трудно было принять сам факт дополнительной брони из жизни твоих товарищей, прикованных ремнями в полуоткрытых кабинах и прикрывающих вас от извергающих огонь гитлеровских истребителей.

И на этот раз ничто не предвещало беды. На отрогах Кавказского хребта не было и следов коварной облачности, скрывающей войска и технику немецких захватчиков. Мессершмиты не прикрывали колонну противника, зенитное обеспечение не могло быть грозным без стационарных установок. Вряд ли на этот раз можно было опасаться Эрликонов – зенитных скорострельных пушек с трассирующими снарядами. Претенциозное название «Эрликон» всколыхнуло память Ростислава и перенесло его в сугубо армейский день – 23 февраля 1943 года, когда он со своим звеном получил задание подавить зенитные установки в Новороссийске, препятствующие оказанию поддержки десанту майора Цезаря Кунникова, героически закрепившемуся в районе знаменитой цитадели советских шампанских вин с экзотическим названием Абрау‑Дюрсо.

Цезарь Львович Куников (1909 — 14.2.1943, Геленджик) — командир десантного отряда, захватившего плацдарм «Малая земля», Герой Советского Союза. Справа памятник в Новороссийске.

 

Как и большинство военных летчиков‑юношей, Ростислав не испытывал страха за штурвалом своей машины ни на бреющем полете, с удовольствием вздымая на проселочных дорогах пыль винтом самолета, ни в компании трассирующих пуль или кудрявых зенитных шапок. Это был возраст «бессмертия», подкрепленный уверенностью в своем мастерстве и верой в могущество своего оружия. Конечно, он понимал, как страшно пехотинцу подниматься в атаку в открытом поле и с криком «ура!» бежать навстречу все возрастающему свисту пуль, разрывам гранат и снарядов. Но другое дело самолет: ты отделен от смерти приборной доской, бронированной спинкой, сооруженным из плексиглаза непробиваемым пулей колпаком. В самолете ты хозяин своей судьбы, ты сам стоишь на страже жизни и смерти.

Гарнизон Геленджика и его редкие в то время жители уже имели возможность с деревьев и крыш домов наблюдать отчаянный бой Ростислава Полинина с грозным самолетом – торпедоносцем Гамбург‑140, успевшим потопить несколько военных катеров.

О торпедоносце Гамбург-140 – https://airpages.ru/lw/bv140.shtml

 

Моряки запросили помощь у авиаторов, и командир эскадрильи, немолодой рассудительный капитан Кузьменко, возложил решение этой задачи на себя. Гамбург‑140 показывался в районе Геленджика почти ежедневно. Именно поэтому капитан решил дежурить в своем ИЛе все светлое время с тем, чтобы мгновенно взлететь при появлении террориста‑торпедоносца в воздухе и уничтожить его. Так он просидел в полной готовности три дня, питаясь всухомятку, довольствуясь бутербродами и чаем. На четвертый день ему захотелось пообедать по‑человечески, и он поручил Ростиславу занять его место в самолете на время обеда. И случилось то, что обычно в такой ситуации случается. Не успел командир звена принять доклад дежурного техника и застегнуть ремни, как в небо взвились две зеленые ракеты. Это был сигнал о появлении вражеского самолета. Прозвучала команда «От винта!», и Полинин оказался в воздухе. В нескольких километрах от берега важно шествовала беременная торпедой машина, выискивая себе добычу. Молодой летчик, сломя голову, бросился ей наперерез, стремительно сокращая расстояние. Гамбург‑140 продолжал степенно свой путь, в то время как пара стрелков, прикрывающая самолет с хвоста, поторопилась открыть огонь по приближающемуся ИЛу. Полинин видел цепочки пуль, которые тянулись к его самолету, образуя вокруг него феерический веер. И это только веселило молодого летчика: ИЛ‑2 непробиваем. И он сам открыл огонь по стрелкам‑радистам и двигателям торпедоносца. Но и немец был достаточно защищен броней, а его летчики невозмутимо держали курс. Ростислав прибавил к очередям своих пулеметов 20 мм снаряды двух пушек. Прибавил трассирующие нити и самоуверенный Гамбург.

Перестрелка продолжалась, пока оба самолета не исчерпали боеприпасы. Гамбург‑140 был рядом, но сбивать его уже было нечем. ИЛ‑2 медленно догонял немецкую машину, летя на пару десятков метров выше. Полинин хорошо различал стрелков‑радистов, один из которых был, по‑ видимому, ранен, и тут он вспомнил, что его техник Шемякин докладывал о наличии в бомболюках самолета десятка двадцатикилограммовых фугасок. Это тоже могло стать оружием. Продолжая находиться рядом с немецким самолетом, члены экипажа которого пустили в ход и пистолеты. Полинин принял неожиданное решение доконать Гамбург‑140 20 кг бомбочкой. Для этого надо было только рассчитать, в какой момент ввести в бой новое для воздушной схватки оружие и поразить мишень. Чтобы встреча бомбочки и самолета состоялась, Ростислав прибавил скорость и через равные промежутки времени стал нажимать на кнопку бомбосбрасывателя. Восемь бомб малого размера одна за другой с небольшим интервалом полетели вниз в ненасытные воды Черного моря, путь к которому преграждала немецкая махина, не подозревавшая коварного бомбоудара. Развернувшись, Полинин увидел, что один из моторов Гамбурга‑140 задымил, а сам самолет со снижением резко развернул в сторону открытого моря. В это время появились истребители, которые еще некоторое время преследовали дымящуюся машину. Позже летчики истребителей доложили, что Гамбург‑140 совершил посадку на воду (это был гидросамолет). Больше его не видели.

На другое утро Полинину пришлось познакомиться с генералом П.П. Кваде, начальником штаба ВВС Черноморского флота. У П.П. Кваде была сложная судьба. Один из самых талантливых в авиации специалистов, он долгое время занимал должность начальника штаба всех военно‑воздушных сил военно‑морского флота. Его хорошо знали в Германии и там, в одной из газет появилась статья, в которой прямо называлась его фамилия, как человека наиболее компетентного в стратегии и практике применения авиации в войне. Этого было достаточно, чтобы услать его из Москвы на Черное море. Несколько позже он возглавил Высшие офицерские курсы летного состава флота, куда в конце войны попал и Полинин.

Павел Павлович Квадэ (1900-1982) – генерал-майор авиации, профессор, доктор военно-морских наук, заслуженный деятель науки РСФСР

 

При первой встрече с П.П. Кваде генерал долго осматривал самолет Ростислава, а потом сказал: «Что, веруешь в свое бессмертие? Демонстрируешь бесстрашие? Смотри, сколько в твоей машине пробоин». А уже после войны тот же генерал Кваде советовал Полинину: «Из‑за твоего ранения, карьеру в авиации будет трудно сделать… Но ты, кажется, знаешь иностранные языки? Подумай об этом…»

На фронте же Ростислав продолжал лезть на рожон: со своим звеном громил на бреющем полете зазевавшиеся немецкие истребители, с капитаном Кузьменко потопил подводную лодку, расстреливал плавсредства, укрывшиеся в Тамани, и с гордостью посылал своей невесте в Тбилиси вырезки из армейских газет с броскими заголовками: «Ростислав Полинин сбил Гамбург‑140», «Звено Полинина разгромило аэродром немцев», «Немецкая подлодка на дне Черного моря».

Каково же было удивление нашего героя, когда в ответ на вырезки из газет он получил от своей любимой центральную тбилисскую газету «Заря Востока» со своим портретом в летном шлеме и со статьей, в которой, кстати, говорилось: «Летом прошлого года молодой штурмовик Р. Полинин, питомец 42 тбилисской средней школы, начал воевать против немецких захватчиков в составе военно‑воздушных сил Черноморского флота… На личном счету Р. Полинина – 3 сбитых самолета, 5 уничтоженных танков и 80 автомашин, до 1000 истребленных гитлеровских разбойников, несколько разбитых эшелонов с паровозами, до 10 орудий полевой и дальнобойной артиллерии, взорванная переправа, 2 самолета, уничтоженных на земле, 3 потопленных судна…». Что ж, эта статья еще более утвердила молодого штурмовика в его «летном бессмертии».

42-ая школа Тбилиси, 1935 г. С 1960-х стала физико-математической, ныне – имени И. Векуа. Одним из организаторов был ровесник Р.К. Миньяр-Белоручева, уроженец Тбилиси А.К. Гамазов (1923-1996).

 

Впрочем, предупреждение «бессмертию» Полинина прозвучало не только в словах П.П. Кваде, оно состоялось и в уже упомянутый день Советской армии в 1943 году. Быстро обнаружив на окраине Новороссийска зенитную батарею, Ростислав со своим ведомым Черкашенко перешел в глубокое пике и стал поливать ее орудия огнем, пытаясь заставить их замолчать навсегда. На этот раз и немец оказался неробкого десятка. Несмотря на шквальный огонь авиационных пушек, и пулеметов, один из эрликонов батареи упрямо посылал свои трассирующие снаряды в самолет Полинина. Соревнование продолжалось до критической высоты, когда стало необходимо выводить ИЛ из пикирования. В это же время замолчал и эрликон, и торжествующий Полинин на низкой высоте проскочил над умолкнувшей батареей. Но тут же он почувствовал глухой удар, и в кабине самолета появился дым и запах масла. Неужели попадание в маслобак? Прежде всего следует подумать о запасе высоты, иначе придется садиться в расположении немцев. Набравший во время пикирования скорость самолет без труда взмыл вверх и застрял где‑то на 800 метрах над уровнем моря. Запахло уже чем‑то горелым, и двигатель внезапно замолк. Необычная тишина и упорное планирование самолета действовали одновременно и тревожно и умиротворяюще. Да, самолет защитил его жизнь, да, не удалось его прикончить, и немецкая батарея, наконец, молчит, но его родной ИЛ явно теряет высоту, его неуклонно тянет к земле, а точнее к воде. К этому времени Полинин покинул пределы огрызающегося Новороссийска, и под ним раскинулась Цемесская бухта, на другом берегу которой находился небольшой поселок Кабардинка. А Кабардинка, и это наш герой твердо знал, не была оккупирована немцами. Но до этого поселка надо было протопать километров пятнадцать, не садиться же в расположении гитлеровцев! Об этом нельзя было и думать. Полинин и не думал, он знал: он должен, он обязан дотянуть до Кабардинки, так как посадка на воду – это не только потеря самолета, но и купание в февральской воде Черного моря (если удастся выбраться из тонущего самолета). Как ни странно, но и складывающаяся ситуация не вызывала страха в душе молодого летчика, ему и в голову не приходило, что он может погибнуть в ласковых волнах Черного моря, на берегу которого под палящим солнцем Анапы он впервые ощутил вкус и притягательную силу губ бронзовых от загара пляжных принцесс. Он не думал о том, что истребители противника будут стараться расстрелять его с воздуха, что даже посадка на скалистом берегу таит в себе много опасностей. Он думал в этот момент о сугубо повседневном: сегодня праздник, в эскадрилье готовят торжественный ужин, приглашены девушки из роты связи, и можно будет забыть на время войну, товарищей, не вернувшихся с заданий, и почувствовать себя в той мирной обстановке, из которой были он и его соотечественники вырваны 22 июня 1941 года. Нет, он не даст «фрицам» испортить настроение, он поможет своему ИЛу дотянуть до берега и посадит самолет на какой‑нибудь полянке. Нельзя только выпускать шасси, так как садиться с ними на маленький клочок земли – это неминуемая серьезная поломка самолета, рискованная для жизни пилота и обитателей Кабардинки. А вода стремительно приближается, все меньше остается в запасе драгоценной высоты.

Может быть, сесть все‑таки на воду вблизи берега? Нет, так погибнет верный друг летчика, его машина. И что скажет Шемякин, этот длинный юноша, так верно оберегающий каждую деталь самолета. Вода уже рядом, видно, как пенятся волны морского наката, слышны крики чаек, а впереди одноэтажные строения Кабардинки, в которых, наверное, люди и которые ИЛ может снести. Последняя попытка, ручка взята на себя, самолет находит силы перепрыгнуть через жилые постройки и плюхнуться на живот в крошечный квадрат зеленой полянки. Встреча самолета с землей не была безболезненной, оставшийся под крылом не сработавший реактивный снаряд разорвался, его убойную силу парализовало крыло самолета, которое, окутанное дымом и пылью, защитило летчика и бежавших к ИЛу людей. Полинина до последнего момента сопровождал его ведомый, он видел и счастливую посадку и нежданный взрыв, что и породило рапорт командиру 47 штурмового полка: самолет Полинина сел на живот в Кабардинке, а сам летчик, скорее всего, погиб при взрыве реактивного снаряда во время вынужденной посадки.

Между тем, несмотря на взрыв, к Полинину из полуразрушенных домиков, расположенных рядом, бросились офицеры находившегося здесь штаба Армии. Его обнимали, трясли ему руки, благодарили за то, что он сумел сохранить их домики и жизнь. Тут же Полинин пошел по рукам: от начальника штаба к начальнику политотдела, от разведчиков к тыловикам, от генералов к полковникам и т. д. И каждый из них считал своим долгом опрокинуть благодарственную стопку за удачное приземление и военный праздник. Взволнованный и оглушенный Полинин не подозревал, что в этот день он впервые на равных чокался с будущим руководителем его страны. Что касается вечера в родном полку, то туда он тоже успел, хотя и удивлял однополчан своим легкомысленным видом.

Впрочем, отнюдь не романтическое свидание эрликона с самолетом Полинина стало отрезвляющим фактом в его карьере. Отрезвление произошло, как уже говорилось, в рядовой штурмовке в районе станицы Крымской, где происходила передислокация войск гитлеровцев, слабо прикрытых зенитками и представляющих удобную мишень для звена ИЛов. Первым в пикирование вошел самолет Полинина. Повторилась знакомая картина: немцы бросили свою технику, ища спасение по обочинам шоссе, вспыхнула пара бронемашин, стараюсь удрать под защиту придорожных деревьев командирская легковушка, и в этот момент Ростислав почувствовал сильный удар в область правого глаза, и что‑то теплое потекло по щеке. Продолжая пикировать, Полинин попытался пальцами приоткрыть раненый глаз, для него важно было убедиться, как он реагирует на свет. В правом глазу блеснуло, а это значит, что не все потеряно и есть возможность сохранить машину и жизнь. Самолет взмыл вверх, развернулся и стал уходить в горы. В то же время эфир заполнился словами: «Я, Шарик‑12» (хвостовой номер самолета Полинина), «Я, Шарик‑12, возвращаюсь на свою базу, ранен в правый глаз, прошу освободить посадочную полосу, плохо вижу»… Эти слова были повторены несколько раз, после чего взволнованный голос дежурной радистки произнес: «Дорогой Ростик, держись, ждем тебя, полоса свободна, потерпи немного»… Неказенное обращение пролило бальзам на сердце Ростислава и вызвало даже жалость к самому себе.

Выход из строя глаза затруднял определение высоты при посадке, и, тем не менее, самолет с раненым пилотом приземлился благополучно и замер в конце посадочной полосы. Рулить среди других машин с глазом в крови было опасно. Но этого и не надо было делать. Не успев толком открыть фонарь, Полинин увидел прыгнувшего на крыло Шемякина и людей, бежавших к ИЛу. Тут же появилась и санитарная машина, врачи и медсестры из которой сразу же овладели раненым летчиком, оттеснив напуганных однополчан, чтобы доставить Полинина в ближайший госпиталь, притаившийся в одном из ущелий в окрестностях Геленджика.

Для Полинина жизнь, сделав очередной оборот вокруг своей оси, как бы остановилась. Исчезли сигнальные ракеты, отрывистые команды, гул самолетов, напряженное ожидание вылетов и бесконечный навязчивый фейерверк трассирующих пуль и окружающих самолет шапок разрывов зенитных снарядов, которые как оказалось имеют непосредственное отношение и к летчикам в воздухе. Все это оттеснила на задний план забытая атмосфера мирной жизни с удивительной тишиной загородных аллей, щебетанием птиц и волшебной музыкой в радиорепродукторах, а то и в кинолентах редких фильмов, которая переносила Ростислава в детские годы, когда его насыщали Чайковским, Дворжаком или Шопеном многочисленные ученики его отца, известного музыканта.

В глазу оказалось семь осколков разрывной пули, которую угораздило задеть приоткрытую форточку колпака самолета и осыпать осколками правую сторону лица Полинина. Если бы это была не разрывная пуля, а обычная, то она преспокойно вошла бы в правый глаз летчика и вышла бы с другой стороны головы. Умелые офтальмологи при помощи магнита удалили пять осколков с поверхности глазного яблока и через несколько дней отправили раненого долечиваться в окружной госпиталь в городе Тбилиси, чему Полинин был несказанно рад. Дело в том, что Тбилиси был его родным городом, где он кончал школу, и где жили его родители.

Его отец, профессор Тбилисской консерватории, оказался в сердце Кавказа на изломе своей судьбы.

Константин Александрович Миньяр-Белоручев с учениками, Тбилиси, 7 декабря 1929 г. Источник – https://zhurnal.lib.ru/c/codikowa_a/codikowa.shtml

 

Директор Воронежского музыкального училища, известный виолончелист и дирижер, он вынужден был подать в отставку, решив во имя защиты своей репутации пойти на развод со своей первой женой. Позже во время гастролей в Ростове-на-Дону он серьезно заболел и оказался в больнице, где проходила в это время практику учащаяся Высших женских медицинских курсов в Москве, красивая скромная девушка Аня. Она была на 17 лет младше уже солидного музыканта. Ее то и увез он на сказочный Восток, в южный Тифлис, куда его пригласили в качестве профессора по классу виолончели. Через 10 лет в этой семье появился на свет Ростислав. Теперь же в Тбилиси его ждали не только отец с матерью, но и любимая девушка.

Возвращался он домой уже твердо стоящим на ногах морским летчиком с орденом Боевого Красного знамени на груди. В первые годы войны фронтовиков, награжденных боевыми орденами, было не так уж много, и они привлекали внимание в тылу. Неудивительно, что и Ростислава по дороге домой и в поезде, и в трамвае замечали. В поезде контролер‑грузин долго хлопал по плечу фронтовика и отказался проверять наличие билета. В переполненном трамвае ему пытались уступить место, от чего он решительно отказался. В родном квартале он шел в сопровождении восторженных мальчишек, которые бежали рядом с ним и на грузинском и русском языках выкрикивали новость о появлении их бывшего соседа с повязкой на глазу и орденом на груди. Он никогда не забудет плачущую мать в подъезде его дома, которая со страхом, глядя на бинт, скрывающий глаз сына, прижалась к нему со словами: «Боже мой, твой глаз в крови мне снится уже несколько ночей». Дома жили трудной жизнью. На какие‑то старые вещи удалось выменять у окрестных крестьян мешок бургули (неочищенная пшеница), что и служило основой питания. Паек сына, который он получил на другой день в комендатуре, вызвал восторг в профессорском доме, где давно не видели мясных консервов на столе. Сам же Ростислав с первых шагов в древнем Тбилиси был устремлен туда, где жила и еще не ведала о его приезде девушка, которую не только в мыслях он называл своей невестой. Инну он увидел в первый раз на последних для себя школьных каникулах, которые он со своими товарищами по классу проводил в хвойных ущельях горного курорта Бакурьяни.

В первый же вечер их пребывания на отдыхе после лыжной прогулки на спортивной базе были организованы танцы. В зале для танцев он появился со своими друзьями с некоторым опозданием и стал разглядывать веселящуюся молодежь. Неожиданно он увидел совсем еще девочку с волшебными глазами, таившими невероятную колдовскую силу. Они излучали ласку и тайну, они затягивали в свою глубину и отрицали всякую возможность спасения. Позже, когда будущий летчик окончательно увяз в них, он, подражая символистам, посвятил девочке из 8 класса стихи:

Темный вечер. Белый снег.
Стекла – полотно мороза…
Тихий сумрачный ночлег…
Тишь и ночь и реют грезы.
В печке красный уголек,
Слышно ровное дыханье.
Для меня сейчас далек
Мир и счастья и страданья.
Я в забытье, в полусне,
На душе моей томленье…
Тихо сходит вдруг ко мне
Призрак, легкое виденье.
Широко глядят глаза,
Окаймлены синевою.
Тихо бродит в них слеза,
Блещут ласкою родною.
Излучают свет черты,
Вдохновленные любовью:
Я с тобою! Это ты?
И припала к изголовью.
Слышу пьяный аромат
От волос твоих каштанных,
Негой сонною объят,
В очертаниях туманных
Я ловлю твои черты,
Вырываю их у ночи,
И как дивные мечты
Смотрят ласковые очи.

Девчушке, стихи, посвященные ей выпускником школы, взрослым с ее точки зрения молодым человеком, казались прекрасными. Также думал некоторое время и сам Ростислав, посещавший в то время секцию молодых поэтов Союза писателей Грузии. Он лихо исписывал страницы школьных тетрадей своими поэмами и уже без труда различал амфибрахий от хорея. Так продолжалось больше года, пока у него не появился новый друг, Даниил Храбровицкий.

Даниил Яковлевич Храбовицкий (1923-1980) – кинорежиссёр и сценарист. Заслуженный деятель искусств РСФСР.

 

Храбровицкий пригласил Полинина на очередное заседание литературной секции, где выступил со своими стихами, а точнее со своей поэмой. В этот день Даня читал поэму, посвященную борьбе русского народа против татарского ига. Поэма взорвала поэтическое самомнение Ростислава. Изумленный совершенством стихов своего друга и видя в нем будущую гордость русской поэзии, он покончил с упражнениями в символизме. И прежде всего потому, что признал свое собственное бессилие в этой области литературного творчества. После начала войны Полинин потерял следы друга, хотя не переставал надеяться найти его произведения в книжных развалах Ейска (где находилось летное училище Ростислава) или Тбилиси. Встретились они через много лет, когда звезда Даниила Храбровицкого взошла в кадрах нашумевших кинофильмов, сценаристом и режиссером которых он был…

Пребывание Полинина в родном городе с точки зрения военного времени было достаточно долгим. Три месяца он лечил свой глаз, освобождал его от осколков вражеской пули и, наконец, пройдя медицинскую комиссию, получил сакраментальную запись в медицинской книжке об ограниченной годности к летной службе. К этому времени произошли некоторые изменения и в его жизни. Во‑первых, он оказался женатым человеком. Чуть‑чуть повзрослевшая девчонка решительно стала его женой, хотя знала, что Ростиславу предстоит возвращаться в свой полк и продолжать игры с разрывами зенитных и незенитных снарядов, водить хороводы с трассирующими и нетрассирующими пулями, баражровать на бреющем полете над грозными и ласковыми водами Черного моря и защищать родную землю так же, как он и его сверстники делали это до сих пор.
Его родной полк готовился в это время к освобождению Крыма. Шли бесконечные налеты на Тамань, где концентрировались отступающие гитлеровские войска, наносились непрекращающиеся удары по плавсредствам в Керченском проливе, проводились эпизодические штурмовки немецких колонн, отходивших вглубь Крымского полуострова. Приближалась первая годовщина 47 штурмового авиационного полка ВВС ЧФ. Результаты боевых действий полка были впечатляющими. Впрочем, они были на фронте всегда впечатляющими. И не только потому, что за этот год полк нанес ощутительные потери гитлеровским захватчикам, но и потому, что летчики не жалели себя. Об этом свидетельствовали итоги года. Не было рядом с Ростиславом Мишки Филиппова, верного друга, готового прикрыть своим самолетом ведущего. Он не вернулся из очередного вылета на штурмовку Феодосийского порта. Еще до ранения Полинина остался навечно с обломками своего самолета в безымянном ущелье предгорий Кавказа Иван Черкашенко. С ожогами III степени вытащили из горящего самолета Василия Панфилова, так и не вернувшегося из госпиталя в полк. Не вернулся из очередного задания и командир эскадрильи капитан Кузьменко, чьи обязанности стал выполнять Полинин. Трагически сложилась судьба постоянного ведомого Петьки Щербаченко. Сколько эффективных штурмовок совершили они вместе, сколько раз прикрывал хвост своего ведущего в смертельной карусели с немецкими Мессершмиттами этот красивый высокий блондин с Украины. Свое счастье он нашел на Геленджикском аэродроме в маленькой халупе, предназначенной для смотрителя, а точнее для дворника этой территории. Со своими родителями застряла в этой прифронтовой лачуге прелестная девочка, которая так же, как и Инна, была покорена морским летчиком, его преданностью ей и бесстрашием. Все свободное время Щербаченко проводил возле неё. На фронте залп любви особенно сокрушителен. От нее невозможно отказаться, и вскоре девочка стала его женой, А еще через несколько месяцев в эскадрильи узнали, что Петр Щербаченко скоро станет отцом. И тут на глазах Ростислава с Щербаченко стали происходить удивительные перемены. Он не стал, как ранее, рваться на боевые задания, он не лез, очертя голову, в самое пекло в воздушном бою, он стал в своих поступках более расчетлив и рассудителен. Он не раз говорил Полинину: «Ты знаешь, мне кажутся многие наши выкрутасы в воздухе – мальчишеством. Я больше себе этого позволять не могу, у меня есть чудесная жена, а скоро я буду отцом». Только теперь, когда он окончательно растворился в Инне, Ростислав стал по‑другому понимать эти слова Щербаченко, которому, увы, ни расчетливость, ни рассудительность не помогли: он не вернулся из очередной штурмовки плавсредств противника в Керченском проливе, где вода и небо столкнулись в смертельной схватке гитлеровцев с авиацией и десантами Красной армии, жаждущими посчитаться с фашистами за все их злодеяния на родной земле.

Действительно, с женитьбой, если только она не была проходной, кончался период мальчишеского романтизма с его глупым бесстрашием и желанием утвердиться в жизни даже ее ценой. Фантом бессмертия рассеивался, мальчишки становились мужчинами и научались здраво соотносить реализм и его романтику. Но сколько юных бойцов в эти годы бездумно сложили свои головы, стесняясь кланяться свисту пуль или выполняя непрофессиональные приказы реликтовых командиров времен гражданской воины. Только позже стало известно, что лишь 3% мальчиков 1922 года рождения, а это и был год рождения Полинина, сумели перешагнуть рубеж этой страшной войны.

Не было на первой годовщине полка и умудренного годами (ему было совсем немного за 30) Скорика – умного, доброго человека, успевшего уже за свои некоторые высказывания заработать неприятности по линии «смерша», не было и погибшего в первом воздушном бою Мейзена.

Летчик, командир звена 47 ШАП Илья Никифорович Скорик (2.8.1909 – 29.3.1943)

 

Этот бой Полинин забыть не мог. Он произошел при дислокации полка с места формирования из Боровского на Кавказ. Полк огибал Кавказский хребет с востока для того, чтобы через Баку и Тбилиси выйти к Черному морю и с юга поддержать сухопутные войска, отступающие под натиском немцев на северном Кавказе. Звено, в которое входили Мейзен (командир звена), Суханов и Полинин, следовало через калмыцкие степи на Махачкалу. Они замыкали свой полк и внимательно следили за воздухом. Каждый из них рвался в бой и мечтал отличиться как можно раньше. Для Суханова и Полинина это был вполне закономерный юношеский романтизм, для Мейзена (он был лет на 16 постарше) – возможность доказать свою преданность Родине и «компенсировать» тем самым некоторые подозрительные статьи анкеты (а точнее его нерусской фамилии). Напомним, что к этому времени за ту или иную отнесенность к немцам можно было легко загреметь далеко за Уральский хребет.

Первым немецкого разведчика в воздухе заметил Мейзен. Он качнул крыльями и развернулся в его сторону. Ведомые Мейзена с энтузиазмом поддержали преследование не очень расторопного немца, который уходил на запад. Преследование продолжалось несколько минут и, наконец, Мейзену удалось атаковать разведчика снизу, который, однако, отмахнулся от огня, как от назойливых мух. То же самое повторили и Суханов с Полининым, но с тем же успехом. К сожалению, другого боезапаса на время передислокации, кроме пулеметных пуль, у наших летчиков не было. Тогда Мейзен, вдруг, на глазах у своих ведомых начал снизу подкрадываться к немецкому самолету и неожиданно попытался винтом самолета отрубить хвост немца. Этого удалось ему добиться только частично: рули высоты оказались у разведывательного самолета подрублены, и он начал плохо управляемое снижение. В то же время винт самолета Мейзена разлетелся на куски, а сам самолет, как бы столкнувшись с воздухом, начал со все большей скоростью проваливаться в пустоту. Последнее, что успели заметить Суханов и Полинин – это планирование со все нарастающей скоростью ИЛа и что‑то белое у самой земли. Немец попытался совершить посадку в калмыцких степях, но сделать это было не просто, и сверху было видно только мощное облако пыли в районе вынужденной встречи немецкого самолета с землей. Таковы были первые итоги воздушного боя. Что касается двух ИЛов, то им оставалось только найти кратчайший путь к любому близко расположенному аэродрому, еще не занятому гитлеровцами. Такой аэродром мог находиться где‑то на юго‑востоке и скорее всего рядом с Моздоком. Однако наступали сумерки, к тому же у Суханова стрелка бензомера упрямо приближалась к цифре ноль. Скоро стало ясно: пора выбирать подходящую площадку, пока не стемнело окончательно, и устроиться на ночевку в поле. Посадка на неподготовленную к приему самолетов местность прошла успешно, и два участника первого в своей жизни воздушного боя заглушили двигатели машин и подвели итог: нет больше командира звена, их самолеты отклонились от намеченного маршрута на пару сотен километров и стоят вблизи незнакомой деревушки, бензобаки в самолете Суханова пусты, и все же сбит разведчик Гитлера. А рядом, на земле, по дороге, проходящей через поле, двигались телеги, скот, люди, уходящие на восток. От несчастных женщин, на которых в этой истерзанной стране держалась жизнь, стало известно, что немец ведет сейчас бои за станицу Прохладную, примерно в 10 километрах от места посадки самолетов.

Стемнело, оставалось ждать рассвета, не отходя от своих машин и не теряя надежды, что немец за ночь не сумеет пробиться к заблудившимся ИЛам. С первыми проблесками утра, разрывая в клочья туман, Полинин, прыгая по кочкам, оторвался от земли в поисках бензина в Моздоке. Моздок находился в 10 минутах лета и встретил нежданного гостя опустевшим аэродромом, с которого уже неделю тому назад взлетели последние самолеты. В городе у склонявшихся без дела подозрительных военных удалось выяснить, что есть еще один аэродром, километров в 10 от города, куда добираться придется пешком. Итак 2 часа пеших поисков, и измученный Полинин предстал перед очами (да, именно очами) командира авиационного полка, усталой женщины, которая, не выспавшись после ночных бомбардировок на знаменитых учебных самолетах У‑2 авиаконструктора Поликарпова, сурово отчитывала нежных девушек в армейской форме и в запыленных сапогах.

Женское сердце, как правило, более отзывчиво к чужой беде, и через несколько минут Полинин на старом бензовозе ехал на моздокский аэродром, чтобы дозаправить свой самолет и прихватить пару канистр с бензином для самолета своего напарника. Через час незапланированное воздушное приключение благополучно завершилось, если не считать неожиданных и болезненных судорог, которые весь вечер мучили Ростислава после того, как он вместе с Сухановым благополучно приземлились в Махачкале. Здесь их ожидал командир полка, который уже сутки безуспешно пытался найти звено самолетов, затерявшееся в степях Калмыкии. Он пришел в себя, только узнав о воздушной схватке, и понял, что предъявлять претензии вновь испеченным юным пилотам, выполнявшим решение командира звена, было бессмысленно. Через несколько дней после прибытия на фронт в одном из очередных боевых вылетов Суханов погиб.

И вот на первой годовщине полка рядом с истинными работягами войны – механиками самолетов, оружейниками, мотористами, связистами, сидели всего лишь два летчика, оставшихся в строю после открытых схваток с безжалостным Молохом. Один из них был Полинин, а другой – комиссар полка Фолкин. С той только разницей, что первый имел на своем счету зэке более 70 боевых вылетов, а второй – всего пару.

Михаил Антонович Фолькин.

 

Конечно, чем старше начальник, тем меньше у него возможности лично совершать рядовые штурмовки и отвлекаться от мелочей и сложных проблем повседневной жизни воинской части. Но это не помешало полковнику Губрию, командиру дивизии, в которую входил 47 штурмовой авиационный полк, стать в боях за Севастополь Героем Советского Союза и совершить много десятков боевых вылетов.

Алексей Антонович Губрий (1907-1971) – лётчик военно-морской авиации и военачальник, участник советско-финской и Великой Отечественной войн, Герой Советского Союза (21.04.1940), полковник (9.07.1949).

 

Проносившиеся в голове морского лейтенанта картины недавнего прошлого надолго отвлекли его от серого фона настоящего, в которое предстояло ему окунуться окончательно во исполнение суровой надписи в медицинской книжке. Однако жизнь продолжалась.

Узнав о местоположении штаба, а точнее учебной части Военного института иностранных языков, он поднялся на второй этаж одной из нескольких обшарпанных казарм, держа в руках телеграмму, в которой летчику‑инструктору старшему ВОК ВВС ВМФ лейтенанту Полинину Р.К. надлежало явиться в данное учебное заведение для сдачи вступительных экзаменов, а точнее экзамена по языку в связи с наличием золотого аттестата средней школы.

– На сдачу какого языка Вы претендуете? – спросил его начальник учебной части Военного института полковник Шатков.

– Хочу попытаться сдать немецкий или, в крайнем случае, французский – ответил Полинин.

– Вы что, на фронте работали переводчиком?

– Нет, летчиком‑штурмовиком 47 ШАП ВВС ВМФ.

Ответ Полинина настроил начальника учебной части более приветливо, и он, предложив летчику подождать, приказал по телефону прислать экзаменаторов с кафедр немецкого и французского языков.

Первой явилась представительница самого грустного для незамужних женщин возраста, маленькая серая мышка, с отсутствием всяких признаков женского шарма на лице. Без предисловия «мышка» заговорила по‑немецки с абитуриентом. Прилично понимая немецкую речь, морской летчик, особенно не тушуясь, отвечал ей скорее всего грамматически несовершенными фразами, которые остались в его голове еще из далекого детства. Немецкий он начал учить в пять лет. В профессорском доме считалось неприличным вырастить сына без знания иностранных языков и музыки. В то время наиболее приемлемыми вариантами считалось найти женщину, способную совмещать некоторые функции домашней прислуги со знанием иностранного языка. Отец Полинина свободно говорил по‑немецки (его мать была немка) и по‑польски (в Польше он вырос) и старался приобщить ребенка к принятому в цивилизованных странах образованию. В 20‑х годах иностранный язык считался буржуазной дисциплиной, а изучать советовали самостоятельно эсперанто – искусственный язык пролетариата всех стран. Немецкий язык для Ростислава был выбран прежде всего потому, что преподавателей других языков, способных выполнять функции прислуги, не было, а прислуг, говорящих по‑немецки, сколько угодно, что объяснялось довольно просто: на Кавказе нашли себе приют много одиноких женщин из стран Прибалтики, находившихся в то время в подвешенном состоянии между Россией и Германией.

В поисках работы из Латвии в Тифлис попала и «фрейлейн» (барышня) Эльза Коррат. Она уже проработала пару лет в одной интеллигентной семье и была рекомендована Полининым как честная, скромная женщина. На новом месте фрейлейн распространила свои заботы на пятилетнего мальчика, которые выражались в постоянном общении с ним на немецком языке, а также пыталась время от времени наводить чистоту в профессорском доме и подсматривать за самим профессором, когда к нему на уроки (или, как сейчас говорится, на мастер‑класс) приходили хорошенькие ученицы. Вскоре маленький Ростислав освоил скромный немецкий вокабуляр пятилетнего отпрыска и стал уверенно себя чувствовать в компании латвийской немки. К сожалению, большего она дать не могла, потому что, усвоив немецкий язык в своем окружении, о грамматике Эльза Коррат имела весьма смутное представление. Так впервые Ростислав Константинович познакомился с прямыми или натуральными методами, получившими в наше время название «интенсивные» и представляющие собой смесь французского с нижегородским на фоне малограмотного шоу.

Все это вспомнил Полинин, не ведавший в то время ничего о суггестопедии, а только признавший свое грамматическое бессилие и прибалтийское произношение, далекое от того, что называют «Eicht Deutsch». «Ну что ж, моряк, – сказал полковник Шатков, – в немецком Ваши знания оцениваются на тройку, попробуйте теперь отличиться во французском.»

После общипанной вороны с немецкой кафедры появился полковник Маркович. Начальник кафедры французского языка был умным и благожелательным представителем офицерского корпуса старой России, послужившим уже военным атташе за границей и способным видеть перспективу большинства абитуриентов. Он прежде всего поинтересовался, где и как изучал французский язык Полинин. Оказалось, что в 14 лет ему стала давать частные уроки истинная француженка мадам Бовизаж («красивое лицо» в переводе), совсем не соответствующая своей фамилии живая, энергичная женщина, плохо говорившая по‑русски, и с прекрасным парижским произношением.

Последнее обстоятельство сыграло решающую роль в благополучном исходе вступительного экзамена, поскольку именно произношение, беглое чтение и знание французских реалий подсказали решение экзаменатору. Прослушав устную речь Полинина, полковник Маркович тут же заявил начальнику учебной части, что он с удовольствием берет молодого летчика в группу первого курса переводческого факультета, несмотря на то, что учебный год уже начался. Так прозвучал последний аккорд в летной судьбе Ростислава Полинина. Он стоял в итоге прошедшей страшной войны на пороге новой судьбы, в которой очень смутно прорисовывались неясные дали: покорение лингвистических вершин, литературный труд или еще одна полная грозных опасностей жизнь разведчика.