16 ноября – день рождения командира 4-ой гв. ИАП ВВС КБФ Героя Советского Союза В.Ф. Голубева. И 25 лет после его кончины образ Василия Федоровича остаётся в памяти. Потому для чтущих его память он продолжает жить. “Здравствуйте, родные, я жив!” – кричал он, пролетая после долгой разлуки 29 декабря 1941 года над своим домом в поселке Позем у Старой Ладоги. Летел над самой крышей, как он написал в своей книге: “я убрал газ до малых оборотов, сбавил скорость, прошел на планировании в двадцати метрах от дома и громко крикнул…” Позже он “часто, возвращаясь на аэродром, снижался над домом родителей и давал короткую очередь из пулемёта – сигнал, что я жив.” Для чтущих память этот его крик и эта пулемётная очередь отдаются эхом, особенно, накануне его дня рождения.

Предлагаем фрагмент из его книги, чтобы мысленно пролететь вместе с ним, вспомнить то время, которое он провёл с 30 декабря 1941 год в семье, придя с двумя бутылками водки и шоколадкой в чемоданчике.

В книге “Во имя Ленинграда” около 60 фотографий, но только авиаторов. Приводимый фрагмент из книги хотелось бы дополнить иллюстрациями его родных мест, школы, церквей, фотографиями родных: матери Варвары Николаевны, отца Федора Михеевича, жены Александры и барбоса Полкана, который первым встретил Василия Федоровича, “бросился с визгом ко мне, подпрыгнув, лизнул в лицо и залаял, вызывая хозяев”. К сожалению, не все эти фотографии удалось найти, но как найдём, добавим на эту страницу. Под фотографиями в квадратных скобках наши комментарии и ссылки.

Из главы “Возвращение”

(Дежурный по авиабригаде Николай Щетинкин):

– Не могу выпустить тебя, Вася, сейчас одному лететь опасно, перехватят “мессеры”…

[Щетинкин Николай Федорович (18.12.1920, Петербург). О нем – в книге И.И. Цапова “Гвардейцы Балтики крылатой” (с. 414), на сайте “Авиаторы”, в портале “Память народа”, после  ВОВ был награжден медалью «За боевые заслуги» (1950) и орденом Красной Звезды (1956)]

 

– Коля, да пойми же ты, одному легче драться с “охотниками”, чем в группе с неизвестными попутчиками. У меня новый мотор, а главное – хорошая рация, буду с тобой держать связь. Давай, друг, добейся разрешения! уговаривал я дежурного, и не зря. Николай доложил комбригу Романенко, и разрешение на перелет было дано.

Хорошо зная, где проходит линия боевого соприкосновения войск, я полетел не по Дороге жизни, как называли теперь ледовую трассу ленинградцы, не там, где проходила воздушная трасса транспортников, а южнее острова Зеленец, по насыщенной нашими зенитными средствами полосе.

Бреющий… Высота 15-20 метров, скорость 450 километров в час – она нужна на случай внезапного боя или перехода на вертикальный маневр.

Справа вижу Шлиссельбург, от меня он километрах в семи. Невольно вспомнился роковой щелчок по мотору во время перелета на безоружном самолете 13 сентября. Темно-серая вода подо мной… Жуткое ощущение беспомощности… А сейчас внизу искрящийся прочный лед. Он весь в маленьких бугорках и волнистых грядках. Здесь стоят подразделения морской пехоты. Они закрепились на льду, защищая Дорогу жизни. Тяжело держать оборону в ледяных торосах, в искусственных укрытиях, сделанных изо льда, облитого водой. Ни единого дымка, ни костра на двадцатипятикилометровом участке озера. Каким же нужно обладать мужеством и стойкостью, чтобы сделать эту ледяную оборону неприступной для озверелого врага!

Несколько минут – и озерный участок позади. Лечу над родными местами, где с детства известна каждая деревушка, дорога, лесок, болото, высокое дерево.

[Красной линией показана приблизительно траектория полёта. В 10-ти километров южнее Вындина Острова – поселок Каменка, где родился Василий Федорович. С ноября 1941 г. 13-й ИАП (с 18 января 1942 г. – 4-ый гв. ИАП) основным составом базировался в Новой Ладоге. С 30.11.1941 г. штаб 13-го ИАП, 1-я АЭ и 2-я АЭ передислоцировались на полевой аэродром у д. Выстав в восьми километрах юго-восточнее Кобоны. С декабря 1941 г. 13-й ИАП составом трех эскадрилий прикрывал самый уязвимый участок ледовой трассы от Кобоны до острова Зеленец. Кроме прикрытия участка Ледовой трассы, также оказывали содействие войскам 54-й армии Волховского фронта в наступлении на Любань с целью деблокировать кольцо блокады.  https://ava.org.ru/iap/4gm.htm]

 

Вот впереди замаячили высокие трубы Волховского алюминиевого завода. Здесь я работал когда-то начальником электроцеха. Отсюда в 1933 году ушел добровольцем в армию. Сейчас завод эвакуирован. Слегка защемило сердце при виде осиротевших труб, заснеженных стен. А вот и арки железнодорожного моста через Волхов, бурные белопенные воды которого, переливаясь через плотину, несутся под мост. Слева плехановский аэродром. Сейчас на нем базируется полк истребителей ВВС, а в 1936-1938 годах на этом аэродроме я учил своих молодых земляков летать на планерах, на знаменитом ветеране У-2, делал показательные затяжные прыжки с парашютом, удивляя наблюдавших за этим в те времена редким зрелищем.

На краю села Плеханово в густом дубовом парке, на обрыве, у самого берега реки стоит церковь с позолоченным крестом. Сколько раз на планере или на У-2 я делал вокруг нее на уровне колокольни глубокие виражи, вызывая возмущение бородатого священника.

[Церковь Пророка Св. Илии в селе Плеханово (ныне микрорайон Волхова). Страница церкви – https://vk.ru/club61451217 В Википедии – здесь.]

 

Приходя на аэродром, он упрекал меня в богохульстве и озорстве.

– Что вы, батюшка, – отвечал я ему, – это не озорство, а умение летать. Если все парни и девушки из летно-планерного клуба научатся хорошо летать, они побьют любого врага и не позволят ему осквернить святую церковь.

Батюшка, махнув рукой, вздыхал и уходил не прощаясь. Очевидно, теперь, когда враг, остановленный в двадцати пяти километрах от села, бомбит родные места, священник, если он жив, не стал бы спорить со мной.

На краю аэродрома, примыкающего к лесу, стоят самолеты, окруженные подковообразными земляными валами. Я гляжу вниз по течению величавого Волхова. Там Старая Ладога с шестью красивыми церквами, и к ним примыкают три деревни. Одна с северной стороны прижалась к бывшему женскому монастырю, обнесенному высокой каменной стеной с башнями на углах. Там был детский дом. В этой деревне Позем, от которой осталось всего восемнадцать дворов, я знаю не только всех людей, но и собак. Издали узнаю маленький домик в саду под горкой, на которой возвышается Ивановская церковь, в ней раньше раз в год в Иванов день – велась служба.

[Собор Иоанна Предтечи в деревне Позем. https://nikmonas.ru/hram-rozhdestva-ioanna-predtechi]

 

Рядом – большой двухэтажный, красного кирпича дом: моя родная Староладожская семилетняя школа.

    

[Здание бывшей двухклассной школы. Поземская ул., 39. Вторая половина XIX в. Памятник архитектуры регионального значения. Это объект культурного наследия № 4701369000. Руинировано. В постановлении 1987 года и, соответственно, в ЕГРОКН ошибочно названо женской гимназией. Более 50 фотографий – https://commons.wikimedia.org/wiki/Category:Former_primary_school_in_Staraya_Ladoga]

 

Сколько раз, бывало, после уроков мы, ребята, забирались через фрамугу в церковь – каждый шаг, даже шепотом брошенное слово отдавались гулким эхом. В церкви мы знали все уголки, залезали на колокольню и пускали оттуда бумажные самолетики, соревнуясь, чей дальше пролетит. Не раз попадало мне от отца за баловство в святом месте.

Сейчас, не теряя осмотрительности, следя за воздухом, с бьющимся сердцем увидел маленький домик. Там мои самые близкие и родные. Мать вечная хлопотунья-труженица. Отец – мастер на все руки, признанный в округе силач. Молчаливый, как все сильные люди, с постоянной улыбкой, скрытой в густой красивой бороде. И наконец, моя Саша, моя жена. Она здесь всего несколько дней и, видно, еще не пришла в себя после тяжелой блокадной жизни в Ленинграде. Эх, знали бы они, что сейчас над их домом сделает несколько виражей их сын, летун, как называл меня отец, – все бы выбежали из дома.

Гул мотора, знакомый моей супруге, проник сквозь заиндевевшие стекла в домик. Недомогавшая Саша, отогревшаяся на теплой лежанке, услышав, что самолет кружится вокруг дома, наверное, вскочила, схватила валенки, пальто. “Мама, папа! Это Вася! Он всегда на малой высоте так делает. Пойдемте скорее на улицу!” – крикнула она растерявшимся родителям. Отец набросил свой полушубок, и они выбежали во двор.

Так, видимо, и было, потому что на третьем вираже я увидел всех троих, они махали мне руками.

Отвернув немного в сторону, я убрал газ до малых оборотов, сбавил скорость, прошел на планировании в двадцати метрах от дома и громко крикнул: “Здравствуйте, родные!”

Мой полет взбудоражил всю деревню. В каждом доме узнали, что сын Варвары Николаевны и Федора Михеевича, Василий, жив.

…

…

…

30 декабря я дважды вылетал на боевые задания, третий вылет на моем самолете сделал Дмитрий Князев. Еще до обеда я зашел к командиру эскадрильи попросить разрешения навестить родителей и жену. К моему удивлению, он легко отпустил меня на побывку до завтрашнего вечера и даже позвонил в столовую, где мне вскоре выдали сухой паек, в том числе и шоколад, который я несколько дней сберегал в расчете на предстоящую встречу с семьей. У заведующего столовой, старого знакомого по гарнизону Купля, я добыл еще за наличный расчет две бутылки водки. Сложив все в небольшой чемоданчик, двинулся прямиком через широкий Волхов к деревне Юшково, поймал на тракте попутную машину и в четыре часа дня был дома. Первым встретил меня барбос Полкан. Он бросился с визгом ко мне, подпрыгнув, лизнул в лицо и залаял, вызывая хозяев.

Открыла дверь мама, одетая в мужскую ватную фуфайку, за ней появилась жена, Сашуня. Я обнял их и расцеловал в мокрые от слез лица.

Мама спросила:

– Ты вчера кружился над домом? Шура говорит, что это был ты, она узнала тебя по голосу, когда ты закричал.

– Я, мама…

Она перекрестилась и каким-то неожиданно звонким, молодым голосом торопливо произнесла:

– И слава Богу. Живой… Пойдемте скорее в избу, а то Шурочка плохо себя чувствует, как бы не простыла. И отец скоро вернется, пошел к военным в контору, ему должны дать немного продуктов за работу. Он им все печи и трубы переложил. У нас с продуктами совсем худо. Есть, правда, немного картошки да бочонок огурцов, расходуем понемножку, лишь бы зиму пережить.

– Переживем, мама, все переживем.

Новый год мы встретили в узком семейном кругу, не дожидаясь двенадцати часов ночи. К концу ужина от счастья, выпитой водки я совсем обессилел. Мою усталость заметила мама, ласково, как бывало в детстве, сказала:

– Ухайдакала тебя, сынок, эта проклятая война. Ты хотя бы летал потише, а то вчера прогрохотал над крышей, чуть весь дом не свалил. Я думала, труба рассыплется.

– Нельзя, мама, на войне летать иначе. А труба – что? Свой печник в хате, новую поставит, – отшутился я, выбираясь из-за стола.

Утром перед моим уходом Саша с таинственным видом позвала меня в спаленку родителей, за русской печкой и лежанкой. Мы сели на кровать. Кажется, она что-то хотела мне сказать, но не решалась. Что-то очень важное. Я это видел по ее смятенным, подернутым слезой глазам.

– Ну, что ты, родная? Говори! Если волнуешься из-за меня, то напрасно, крылья у нас окрепли, так что ничего не случится.

– Я не об этом… – прошептала она, – сейчас такое тяжелое время, а у нас будет ребенок. Что делать?

Я прижал ее к себе, расцеловал.

– Что же ты молчала? Почему не сказала вечером, ночью, голубка моя милая!

Она ответила потупясь:

– Хотела, чтобы ты спокойно поспал хотя бы одну ночь за столько ужасных месяцев. А я все равно выращу дочь или сына, наперекор всем войнам! Порывисто прижалась к моей груди. Горячей щекой – к холодному металлу единственного моего ордена – Красного Знамени, полученного за Ханко.

Мы долго бы просидели так, обняв друг друга, если бы из кухоньки не позвал отец – попить в дорогу чаю. Саша вытерла лицо, поправила рассыпавшиеся по плечам каштановые кудряшки и крепко поцеловала меня. Я спросил:

– Скажем родителям?

– Мне как-то стыдно, скажут – война, а…

– Ладно, ладно, курносая, я сам скажу.

Перед чаем отец налил “посошок”. Я поднял стопку, встал и объявил родителям, что теперь я должен воевать за всех и плюс за будущего сына, который собирается в этом году явиться на свет, опаленный пожарищами войны. Это значительное для нас с Сашей событие родителей вовсе не удивило. Мама посмотрела на Сашу и улыбнулась:

– Ничего, Шурочка, вырастим сообща… Мы вот с отцом девятерых из одиннадцати вырастили и тоже в лихое время, две войны пережили. А ты, сынок, не беспокойся. Шурочка нам как дочь.

Десять километров до аэродрома я шел пешком, и не потому, что не было попутных машин: хотелось побыть наедине со своими мыслями – о семье, о войне. Теперь они сливались воедино.

 

(начало следующей главы “Командир третьей”)

Весь январь ежедневно летал на различные боевые задания. Большинство маршрутов пролегало через Старую Ладогу, и часто, возвращаясь на аэродром, снижался над домом родителей и давал короткую очередь из пулемета – сигнал, что я жив.