В 1952 году в газете “Красный флот” (№33 от 8 февраля) бывший командир 4 гв. ИАП Герой Советского Союза В.Ф. Голубев разместил статью о своем ведомом лётчике В.Н. Захарове, который спас его ценой своей 19-летней жизни. Статья в газете вышла на 2-й странице в рубрике “Из фронтовых заметок”. На сайте “Хачмерук” несколько публикаций о Захарове, в т.ч. и из последней книги В.Ф. Голубева https://crossroadorg.info/v-zakharov-3/ Но статья 1952 г. более подробная. Приводим её текст полностью.
ВЕДОМЫЙ
Осенью 1941 года фашистские полчища замкнули кольцо вокруг Ленинграда. Жители города повседневно чувствовали помощь и поддержку со стороны партии и правительство, лично товарища Сталина. Боезапас, оружие и продовольствие шли бесконечным потоком в осажденный город воздушным путем и по единственной дороге, проложенной по льду Ладожского озера. Эта ледовая трасса получила название «Дорога жизни».
Воздушные воины Балтики самоотверженно прикрывали ледовую трассу от ударов фашистской авиации. Летчики нашей части по 4—5 раз в сутки вступали в ожесточенные воздушные бои, не допуская прорыва врага к сплошному потоку грузов, идущих в Ленинград.
За шесть месяцев боевых действий летчики части сбили 117 самолетов противника, уничтожили 12 танков, 387 автомашин, 20 катеров, 3 зенитные батареи. За проявленную отвагу в воздушных боях с фашистскими захватчиками, за стойкость, мужество, высокую дисциплину и организованность за героизм личного состава часть была преобразована в гвардейскую
На митинге, посвященном этому событию, выступил комиссар подразделения, пострадавший воздушный разведчик Петр Кожанов, лично уничтоживший более десяти вражеских самолетов. Обращаясь к молодым летчикам-сержантам, только что прибывшим в часть, он сказал:
— Имя гвардии, которого мы удостоены, овеяно славными боевыми делами наших лучших товарищей — героев Великой Отечественной войны. Пусть будут уверены Родина, великий вождь и учитель товарищ Сталин, что имя гвардии мы оправдаем.
Среди молодых летчиков был и сержант Захаров. После митинга он обратился к технику тов. Бороздину.
— Неужели и я теперь буду называться гвардейцем, ведь мне еще ни разу не пришлось вылетать на боевое задание? — спросил он.
— Будете гвардейцем, да еще каким, — ответил техник.
Через некоторое время состоялось торжественное вручение гвардейского знамени.
Командир части, принимая гвардейское знамя, стал на колени, поцеловал угол бархатного полотнища, вышитого золотом.
Вслед за командиром стал на колени весь личный состав. Воины четко и громко повторяли за командиром слова клятвы:
— Родина, слушай нас! Сегодня мы приносим тебе святую клятву на верность, сегодня мы клянемся тебе еще беспощаднее и яростнее бить врага, неустанно прославлять грозную силу советского оружия.
Родина! Пока наши руки держат штурвал самолета, пока глаза видят землю, пока в нашей груди бьется сердце и в жилах течет кровь, мы будем драться, громить, истреблять фашистских зверей, не зная страха, не ведая жалости, презирая смерть во имя полной и окончательной победы над фашизмом.
Пусть трепещет истекающий кровью враг — нет и не будет ему пощады от гвардейцев! Гвардейцы не отступают, гвардейцы не знают поражений.
Эти слова клятвы повторял и стоявший во второй шеренге сержант комсомолец Василий Захаров. Его глаза пристально смотрели на медленно колыхавшееся знамя с изображением Ленина и Сталина.
* * *
Еще напряженнее закипела работа на боевом гвардейском аэродроме. Подразделения уходили на штурмовку войск противника, на разведку его ближних тылов и дорог, подходящих к линии фронта, отражали налеты на ледовую трассу. За двадцать дней напряженных боев гвардейцы сбили еще 56 фашистских самолетов, потеряв при этом только два своих. Успехи боевой деятельности гвардейцев были отмечены наградами.
Враг понимал: не добиться ему успеха в своих разбойничьих делах на этом участке.
Для борьбы против нас была выделена специальная группа лучших фашистских летчиков-охотников. Они должны были сковать наши действия непосредственно в районе аэродрома во время вылета на задание и при возвращении.
Пары, четверки вражеских «Ме-109Ф» все чаще стали появляться в районе аэродрома. Но и это не помогло гитлеровцам. 12 марта 1942 года мне вместе с ведомым, например, удалось на самолете «И-16» в одном бою уничтожить двух вражеских «охотников».
В конце апреля и начале мая 1942 года стал рушиться лед на озере. Десятки тысяч тонн грузов разгружались теперь на восточном берегу Ладожского озера для дальнейшей перегрузки на корабли.
Наше командование знало, что в ближайшие дни немцы усилят удары с воздуха по району скопления грузов и боезапаса. Мы тщательно готовились к отражению налетов крупных групп бомбардировщиков. Втянулись в боевую работу и молодые летчики — жизнерадостные, трепетно воспринимавшие гвардейские традиции. В каждую свободную минуту они расспрашивали нас о боях и штурмовках, изучали и искали новые методы и приемы борьбы с врагом.
В один из дней ко мне в землянку зашел сержант Захаров — белокурый юноша, маленького роста, с розовым нежным лицом, еще не успевшим загореть от весеннего солнца. Захаров успел сделать более тридцати вылетов. Он смело шел за своим ведущим и ни разу не оторвался в воздушном бою. Вечером в столовой или в землянке Захаров никогда не говорил о своих полетах. Он был сдержанным, молчаливым и не по годам серьезным, безгранично любившим свою профессию, свой самолет, около которого он проводил все свободное время.
— Я к вам, товарищ командир, по личному делу, — сказал Захаров. Посмотрев прямо мне в глаза, он опустил голову, словно чего-то смутившись, и тихо добавил:
— Я хочу, чтобы вы меня взяли…
В это время открылась дверь и вошел комиссар подразделения Кожанов. Сержант не договорил.
— Что, я помешал? — улыбаясь, спросил комиссар.
— Нет, — ответил я, — вот товарищ Захаров по личному делу пришел, хочет у меня ведомым летать, — сказал я за него.
За 10 месяцев войны мне удалось ввести в боевой строй многих летчиков, научить их уничтожать фашистских воздушных пиратов. Приход Захарова ни для меня, ни для комиссара не был неожиданным.
— Летать ведомым — дело не личное, — строго и уже без улыбки заметил комиссар.
Он подошел ближе к сержанту и продолжил начатый разговор:
— Командир управляет боем и сам ведет активный бой, а его ведомый охраняет командира от внезапных атак противника, охраняет даже ценой собственной жизни. Выход из строя командира может привести к потере организованности в бою. Это должен постоянно помнить любой ведомый и особенно ведомый командира подразделения.
Захаров поднял голову. Его голубые глаза были широко открыты. Он посмотрел на меня, на комиссара и также тихо, но твердо сказал:
— Я это все понимаю. Не подведу вас, товарищ командир.
Сержант ждал ответа, не опуская головы.
— Хорошо, — сказал я ему. — Передайте инженеру, чтобы он поставил ваш самолет с моим рядом. Идите.
Захаров четко повернулся и выбежал из землянки.
* * *
Наши сведения о намерениях врага подтвердились. С 15 мая большие группы бомбардировщиков и истребителей противника все чаще стали появляться в районе сосредоточения грузов.
В ряде тяжелых воздушных боев комсомолец сержант Захаров искусно прикрывал ведущего от атак вражеских истребителей, он умел найти удобный случай и самому атаковать бомбардировщики врага. За короткое время совместных полетов Василий Захаров научился понимать каждое движение моего самолета. При любом резком маневре он успевал занять положенное ему место. Ведомый оправдал мои надежды.
28 мая 1942 года был ясный, солнечный день. Десятки кораблей и барж ночью подошли к пирсам, взять боезапас и продовольствие для мужественных ленинградцев.
В 11 часов 20 минут дня в воздух взвились одна за другой три красные ракеты — сигнал к вылету всей части. Мы бросились к самолетам. Сержант Захаров бежал рядом со мной. Около моей машины он схватил меня за руку и крепко сжал ее. Этим крепким пожатием он хотел, видимо, еще раз подтвердить свою готовность любой ценой, как этого требует устав, защищать в бою командира, хотя я давно уже был уверен в своем ведомом — верном щите.
Через 3—4 минуты мы набирали высоту в стороне от прикрываемого объекта, а минут через 8 начался жаркий воздушный бой.
Противник бросил на объект 78 бомбардировщиков и до 30 истребителей. Вражеские самолеты на разных высотах и разных направлений шли мелкими группами. Противник в пять раз превышал число наших самолетов. Несмотря на это, гвардейцы успевали атаковать почти все подходящие группы.
Вот уже прошло более 30 минут боя. Враг продолжал упорно прорываться к кораблям и складам с боезапасом. Горючее в баках было на исходе, у многих летчиков кончился боезапас. Они продолжали атаковать бомбардировщики противника без открытия огня.
В этот момент командир части передал с земли:
— От объекта не уходить, идет еще группа самолетов с юга.
Я приказал своим подчиненным собраться. Подтянулось ближе звено комиссара Кожанова, пара Петрова заняла место выше моего самолета.
Зенитные разрывы показали направление противника. С юга на высоте 3.000 метров шло до 18 бомбардировщиков под прикрытием истребителей. Имея преимущество в высоте, мы сразу пошли в атаку. Комиссар своим звеном сковал весь мерку истребителей прикрытия. Моя шестерка резко развернулась вправо и стала догонять «Хейнкелей». Ниже наше уже завязалась ожесточенная схватка. Патронов у меня оставалось на одну-две небольшие очереди. И я решил прорваться к ведущему фашистскому летчику и с короткой дистанции сбить его, прежде чем он успеет перевести свою группу к цели. Сделать это было нелегко. Фашистские истребители, как осы, выскакивали о разных сторон. Они сковали верхнюю пару Петрова. Отстала и последняя ведомая пара.
Вот-вот противник атакует цель. Я осмотрелся кругом. Захаров шел справа от меня. Он понял мой замысел.
Трассы с фашистских бомбардировщиков замелькали с разных направлений. Но мне стрелять было рано: дистанция 250—300 метров. Теперь дорога была каждая секунда. Захаров короткими очередями стрелял по бомбардировщикам, стрелки которых сосредоточили свой огонь по моему самолету.
«Хейнкель» занял в прицеле моей машины всю сетку, зловеще всплыли перед глазами черные кресты. Я прицелился по кабине летчика и с силой, до боли в пальцах, нажал на общую гашетку и отпустил ее, когда все пулеметы замолчали. Хейнкель был сбит. Я рванул свой «И-16» вверх и вправо, но в этот момент по мотору, по кабине моей машины хлестнула вражеская очередь. Струя масла полилась по фонарю кабины, мотор сбавил обороты. Фашистский истребитель проскочил слева от меня. Я резко отвернул вниз вправо под ведомого, оглянулся назад. Захаров шел строго за моим хвостом в 50—70 метрах, как бы закрывая меня своим самолетом. Левее на полной скорости отгонял его другой «Мессершмитт». Враг решил завершить атаку по моей машине.
Захаров не мог в таком положении открыть огонь, выручить своего ведущего. Но гвардейцы не знают поражений. Гвардеец может умереть, но должен победить. И Захаров, верный воинской клятве, рванул свой самолет влево. Через долю секунды вражеский самолет вместе с самолетом комсомольца Захарова вспыхнул в одном общем факеле…
40 минут неравного боя. До последнего патрона, до последней капли горючего, насмерть стояли гвардейцы. Дорого заплатили фашистские коршуны за жизнь отважного комсомольца Захарова. Четырнадцать вражеских бомбардировщиков и истребителей уничтожили наши летчики в этом бою.
На следующий день гвардейцы снова шли в бой за советскую Родину.
На их самолетах большими буквами было написано: «За комсомольца Захарова!».
Полковник В. ГОЛУБЕВ, Герой Советского Союза.