Остальные фрагменты книги Н.С. Матвеева – http://crossroadorg.info/matveev-burev/

9

…Надолго запомнился Степаняну один из боев. Запомнился, наверное, потому, что был он одним из первых, потому что впервые младший лейтенант Степанян испытал несравнимое ни с чем чувство ненависти к врагу, воплотившееся в холодный расчет. Этот бой запомнился, наверное, и потому, что дал летчику уверенность в своих силах, без которой немыслимо побеждать. Возможно, еще и потому, что был жаркий мирный день в июле и разморенная зноем пшеница так лениво переливалась внизу, что сама мысль о враге, топчущем эту мирную теплую украинскую землю, на мгновение показалась ему странной, нереальной, словно тягостный сон.
Но мысль эта мелькнула и ушла, растворилась, словно белостенный хуторок, только что оставшийся позади штурмовика. Земля неслась навстречу ИЛу, расчерченная геометрическими узорами колхозных полой. Для истребителей и бомбардировщиков земли может быть неторопливой, плавной, но для штурмовика, привыкшего к малым высотам, она всегда стремительная и близкая.
Может ли летчик вспомнить свои мысли после боя, когда еще разгоряченный устало вылезает из кабины? Наверное, нет, потому что в бою мысли несутся с той же скоростью, что и набегающая земля. Тогда весь он, до последней клеточки тела, напрягается, ожидая главной минуты – схватки с врагом. Некогда подумать о чем‑нибудь, вспомнить – время для штурмовика сжимается о плотнейшие грохочущие секунды. Но независимо от волн младшего лейтенанта где‑то в глубине его подсознания жили и образы мирной жизни: ослепительный в лучах солнца Баку, прикосновение теплой ладони жены, вопрошающие глаза сына. Эти образы – безмолвные спутники пилота – не мешали, они помогали ему.
Внезапно он заметил впереди широкую, похожую на плотное облако завесу пыли и одновременно боковым зрением увидел, как ведущий слегка покачал крыльями.
– Атакуем, – услышал он в шлемофоне голос командира, но и без команды он знал, что надо делать.
Облако быстро росло, и опытный глаз летчика уже отчетливо различал огромную колонну фашистских войск, растянувшуюся километра на два. Шла румынская кавалерия, артиллерия на конной и автомобильной тяге, бронетранспортеры, танки. Прекрасная цель для штурмовика!
И опять он затруднился бы ответить на простой вопрос: о чем думал он в оставшиеся до боя секунды, да и думал ли он вообще о чем‑нибудь. Ведь он не был уже просто парнем, родившимся двадцать восемь лет назад в маленьком городке Шуша. Не только его ИЛ, но и он сам были оружием, нацеленным на врага, и все служило лишь этой цели. Колонна внизу уже ощетинилась короткими вспышками: начали работать зенитные пушки.
Потом уже Нельсона спрашивали не раз и молодые летчики и журналисты: страшно бывает о бою? И он всегда недоуменно пожимал плечами. Он просто не мог ответить на этот вопрос. Ему не хватало времени в реве мотора и бешеной пляске земли подумать о том, боялся ли он. Наверное, все‑таки он не боялся, потому что страх сковывает человека, потому что страх – это сомнение. А он в бою не сомневался. Наоборот, в нем всегда жила твердая уверенность, что его бомбы и пули точно накроют цель. Об остальном он не думал. Об остальном думать было некогда.
…Первый заход. Справа, слева, снизу, сверху загустевший воздух вспыхивает взрывами зенитных снарядов. Штурмовик качнуло. Еще раз. Как в странно замедленном фильме, Нельсон видит лошадей, в смертельном ужасе сбрасывающих седоков, скатывающиеся в кювет фигурки людей, Еще какая‑то малая доля секунды – и под ним бронетранспортеры и танки. Ему даже кажется, что он слышит злобный рев их моторов. Пора. Всем телом он чувствует, как бомбы отрываются от ИЛа, и каким‑то особым чувством угадывает, что они легли в цель.
Крутой вираж. Спело‑желтая стена пшеницы встает на дыбы, закрывая небо. Второй заход. Теперь уже это не та колонна, только что бесконечной лентой тянувшаяся по украинской земле.
Два танка горят, третий слепо вертится на одной гусенице и замирает. Лежит на боку бронетранспортер, и – кажется ли это Нельсону – задранные в воздух колеса все еще продолжают крутиться.
Яростная радость охватывает его, яростная и холодная. Пора. Снова бомбы отрываются от штурмовика, и тут же звук глухих тугих разрывов догоняет его – цель поражена.
Бомбы кончились, но Нельсон продолжает заходы. Он видит на дороге огромный фургон и шестерку измыленных лошадей, мчащихся во весь опор. На крыше фургона и по бокам четкие красные кресты. Рука, потянувшаяся к гашетке пулемета, замерла. Красный крест… Штурмовик с ревом проносится почти нал самой крышей фургона, лошади в ужасе дергают, и неуклюжая повозка валится на бок, переворачивается и замирает на обочине. То ли потому, что летчик видел красный крест, то ли потому, что уж очень странно выглядел этот фургон, лежащий колесами кверху, но он развернул самолет и снова пошел к нему на бреющем полете.
Размахивая руками, из перевернутого фургона выскакивали офицеры и полуголые женщины. Красный крест на передвижном румынском публичном доме!.. Еще один вираж. Теперь спокойно, не торопиться. Пальцы на гашетке. Бегущие фигурки падают в такт биению пулемета. Пусть этот святотатственный красный крест превратится в множество деревянных крестов.
Четыре лошади остались лежать у фургона, а две разорвав постромки, помчались по пшеничному полю, оставляя за собой волнующийся, словно от кораблей, след. За ними устремились и другие лошади, сбрасывая седоков, перепрыгивая и ужасе через горящий металл.
Нельсон еще раз нажал на гашетку, но пулеметы и пушки молчали. Кончились боеприпасы. Прижимаясь к земле, он повернул к аэродрому и тут заметил, что уже изрядный табун, голов триста, не меньше, мчится по направлению к линии обороны наших войск.
Возможно, еще и поэтому запомнил Нельсон Стенании этот бой над степью. Запомнил, когда сообразил, что превратился из воздушного бойца в воздушного пастуха. Штурмовик‑пастух, гонящий ревом своего ИЛа вражеских коней – это бывает не часто… И потом еще много дней товарищи спрашивали его:
– Нельсон, кого пригонишь сегодня?..
Вспоминал он и другой бой. Бой за переправу на Днепре. Днепр… Красавец Днепр, не раз воспетый писателями и поэтами. Наверное, каждый школьник знает и помнит знаменитые гоголевские слова: «Чуден Днепр при тихой погоде, когда вольно и плавно мчит сквозь леса и горы полные воды свои… и будто голубая зеркальная дорога без меры в ширину, без конца и длину реет и вьется по зеленому миру…»
И в этот раз была так же величава красавица река, но только несла она свои воды не по «зеленому миру», а по миру, полному крови, гари и огня. Гитлеровцы во что бы то ни стало стремились форсировать Днепр, утвердиться на его берегу. Уже смеркалось. От берега, занятого фашистами, отчалило несколько паромов с гитлеровцами. На воде негде укрыться, это не лес. И немцы это прекрасно понимают. Гитлеровские зенитные батареи начинают работу. Свист и грохот снарядов. Еще бы, летит «черная смерть», как называют они наши ИЛы, эти черные горбатые машины, покрытые толстой броней. Наши самолеты не теряют времени. Ведь штурмовик недолго может находиться над целью. В его распоряжении находятся считанные секунды. А ему надо с ювелирной точностью сбросить свой смертельный, груз, чтобы он попал как раз на объект атаки. А эти объекты бывают различных размеров, иногда очень небольшие. И часто они не стоят на месте. Они двигаются, стараются увернуться от бомб, как эти лодки и понтоны, которые со всей возможной скоростью стремятся преодолеть широченную реку, называемую теперь на военном языке «водной преградой».
Степанян и еще два штурмовика работали слаженно. Казалось, что их машины неуязвимы для противника. Точными, рассчитанными до доли секунды движениями они сбрасывают бомбы. Взрыв!.. Взметаются вверх фонтаны воды, идут на дно оглушенные и раненые враги, а с теми, кто пытается добраться до берега, расправляются уже наши пехотинцы. Почти для двухсот гитлеровцев этот день стал последним днем пребывания их из земле, а для младшего лейтенанта Степаняна и его двух товарищей это был обыкновенный рабочий день, и таких дней предстояло им еще не мало.
Несмотря на огромные потери, противник продолжал наступать. Как черные змеи, ползли его войска по нашей земле. Враг чувствовал, что ненавистью к нему пропитано все: даже земля, по которой он шел, горела и взрывалась под его ногами. Воевали все – молодые и старые, женщины и дети. Началась священная партизанская война…
Нельсон Степанян получил очередное задание. Как всегда, он рассчитал и разметил маршрут на карте, нанес наиболее характерные ориентиры. Записал время полета по этапам, расстояние, высоту, курс – все, что облегчало ориентировку и помогало точно выйти на цель.
На этот раз воздушный бой был недолгим. Штурмовики были почти над целью, когда немецкая зенитная артиллерия вступила в действие. Советские летчики пошли в пике и открыли пушечный огонь, а выходя из пике, сбросили бомбы. На земле разгорелся пожар. Значит, поработали не зря! Вот заметались о панике черные фигурки – хорошо, сейчас мы вам еще добавим! Нельсон, увлекшись боем, не заметил, как зенитный снаряд пробил крыло самолета. Степанян продолжал штурмовку. Взрыв! Еще взрыв! Наверное, здесь находились цистерны с горючим. Теперь можно возвращаться! Пулеметная очередь раздалась совсем рядом, и острая боль, прошила ногу. Немецкие истребители зашли в хвост его самолета. Еще пулеметная очередь! Отказывает руль поворота. Приходится продолжать полет на плохо управляемом, горящем самолете. Высота уменьшается. Еще, еще…
Раненый летчик очнулся уже на земле. Взял карту. Сверился. Судя по всему, он за линией фронта, в немецком тылу. Надо быть предельно осторожным, чтобы не попасть к врагу. Попробовал встать, тяжело опираясь руками о землю. С трудом поднялся. Все равно надо идти, идти во что бы то ни стало! Волоча ногу, сделал шаг, потом еще одни, другой. Так он и двигался, считая каждый шаг. Но недаром Нельсон верил, что он везучий – счастье не изменило ему и на этот раз – встретились партизаны. Они помогли Степаняну прорваться к своим, а здесь, несмотря на его протесты, пришлось отправиться в госпиталь в Харьков. Почти целый месяц он боролся с врачами, доказывая, что его место не здесь, а среди боевых товарищей. По все‑таки двадцать дней его заставили провести на больничной койке. Наконец выписка!
И Степанян просит направить его на Балтику.

10

Балтика… Суровая Балтика… Седые морские волны с вечным шумом катятся на низкие берега. Туман. Ветер. Кажется, что ничего не может быть здесь близким и понятным для человека, родившегося на юге и привыкшего к радостной солнечной природе. Но Степанян не чувствовал себя здесь чужим, он на месте. Он давно мечтал попасть в Ленинград, повидать этот замечательный город, о котором он столько слышал и читал. Хотя тысячи километров пролегли между Баку и Ленинградом, но они связаны между собой тесными узами. Нельсон хорошо помнил, как еще в 1932 году на завод, где он работал, пришло письмо от рабочих ленинградского завода «Красный путиловец». Они обратились к нефтяникам с призывом встретить XV годовщину Октября новыми трудовыми победами.
«Мы, краснопутиловцы, – писали ленинградцы, – штурмовавшие последнее правительство буржуазии в Зимнем дворце, дравшиеся на всех фронтах с помещиками и капиталистами за землю, за заводы, фабрики и промыслы, зовем вас, бакинские нефтяники, бороться за новые успехи в борьбе за нефть, за социализм».
Специальная делегация ленинградских рабочих приехала в Баку и вручила нефтяникам два боевых знамени, под которыми они брали Зимний. Эти знамена были переданы на два лучших предприятия, одним из которых был завод, где работал Нельсон.
Виктор Иванович Циплаков тогда собрал молодежь и рассказал им о письме рабочих с Путиловского завода. Больше всего Степаняну запомнились и понравились слова – «баррикады нефти». Обращаясь к нефтяникам, ленинградцы выражали уверенность, что «под боевыми знаменами путиловцев на баррикадах нефти вы повторите славные победы на баррикадах Зимнего дворца». И действительно, нефтяники с честью одерживали победы на своих нефтяных баррикадах. Еще тогда Нельсон для себя твердо решил обязательно побывать в Ленинграде, в этом замечательном, знакомом с юношеских лет городе. Он несколько раз собирался поехать, первый раз, когда послали его по путевке в Москву, но тогда не успел – слишком много впечатлений было в Москве, тем более что тогда он был не одни, а вместе с Фирой. Как далеки сейчас от него были его Фира и Вилик! Они в Ташкенте, куда им пришлось эвакуироваться. Отец и мать Нельсона в Ереване, а брат воюет где‑то, даже нет адреса полевой почты. А он, Нельсон, под Ленинградом. Всех разбросала война, скомкала, перевернула всю жизнь. Ну ничего, все придет в норму, только надо действовать, а не рассчитывать на другого. А когда прочел Степанян в газете «Ленинградская правда» письмо‑клятву бакинцев работать так, чтобы «самолеты и танки Красной Армии, могучие корабли Балтики, охраняющие подступы к Ленинграду, никогда не испытывали недостатка в высококачественном бензине и первосортных маслах» – воспринял он эти строки как напоминание ему с честью держать марку родного города.
Здесь, под Ленинградом, Степанян снова встречается со старыми товарищами, со споим командиром Николаем Васильевичем Челноковым.
Он ждал этой встречи давно, думал о ней, когда лежал еще в госпитале. Поэтому, когда он узнал, что полк на прежнем месте, он так торопился на аэродром на свидание с товарищами, что даже не побрился как следует.
Вот появились черные точки самолетов. Ближе. Еще ближе. Теперь это уже не точки, а знакомые горбатые машины. Самолеты уверенно пошли на снижение.
Нельсон торопится к первому самолету – здесь должен быть командир.
Он не ошибся, ведущий – Челноков. Не спеша он выходит из кабины, не узнающим взглядом смотрит на бегущего к нему летчика в унтах к нескладной куртке и вдруг:
– Нельсон, родной! Ты ли это?
– Батя!
Летчики крепко обнялись, расцеловались, похлопали друг друга по плечам и спине.
– Ты чего это не бреешься? Всего щетиной ободрал, – сурово, чтобы скрыть волнение, сказал Челноков. – Забыл, что всегда надо быть в форме?
Степанян молча стоял и улыбался; наконец‑то он опять дома, в своем полку, среди товарищей.
– А ты вроде как постарел, – задумчиво сказал Челноков, внимательно оглядев стоявшего перед ним летчика. – Стал совсем, совсем другой. Смеяться‑то ты хоть не разучился?
Нельсон улыбнулся и сразу стал похож на прежнего, потеплели глаза и разгладились морщины.
– Смеяться я никогда не разучусь. А изменился и здорово. Сам вижу. Если бы ты знал, как и их ненавижу! Просто места себе не нахожу от злости. Хорошо, что я, наконец, здесь…
Им было что вспомнить и о чем поговорить…
Начались суровые военные будни. Будни, которые забирают тебя целиком. Когда каждая минута на учете, когда нельзя принадлежать самому себе даже самую крохотную частицу времени. И так каждый день, а в этом твоя работа, твой долги твоя совесть. Трудно поверить, что человек может выдержать все это и остаться человеком с чувствами и мыслями. После каждого полета необходим отдых, но какой может быть отдых, когда перед глазами стоит многострадальный и героический Ленинград.
Гитлеровцы всячески пытались уничтожить город Ленина. Они обстреливали его из дальнобойных орудий, бомбили с воздуха, все сильнее и сильнее стягивали петлю блокады. Фашисты надеялись задушить город голодом, но все их попытки были тщетны. Город – обескровленный, но не сдавшийся – жил и сражался. Это был уже не просто город, а город‑фронт, и помощь ему шла отовсюду.
Однажды Нельсон вместе с товарищами шел на задание. Внизу раскинулись проспекты и улицы великого города.
Да, Ленинград не был похож на столицу Армении с ее ослепительным солнцем и глубокими фиолетовыми тенями. Величественный и прекрасный, проплывал он сейчас под Степаняном сквозь клочья тумана. Решительная суровость его опустевших проспектов заставляла сердце Нельсона сжиматься.
Вот купол Исакия, вот простор Марсова поля. Не верилось, не хотелось верить, что враг может стоять на самых подступах к городу, может с холодной жестокостью посылать снаряд за снарядом в жилые кварталы. Мысль была чудовищной, противоестественной, но он, Нельсон Степанян, знал, что от нее не уйти, ибо линия фронта, не раз встречавшая его яростным зенитным огнем фашистских батарей, была ему слишком хорошо знакома. Порой он испытывал физически нестерпимую ненависть к этой линии, гигантским удавом опоясавшей город; он видел ее во сне, эту линию, очерченную вспышками артиллерийских залпов. Теперь он летел к ней, к этой линии…
Облака, низкие, рваные облака нависли над заливом. Только опытный летчик, уверенный в своем мастерстве, мог рискнуть продолжать полет. Тяжело ощущая каждый метр всем телом, как будто бы не мотор, а он сам поднимал самолет, Степанян набрал высоту до пятисот метров. Его машина шла рядом с машиной командира. Незаметно для врага все соединение достигло намеченной цели, и огненный шквал обрушился на противника. Беспорядочный огонь растерявшегося врага не мог остановить штурмовиков. «Уничтожены огромные скопления живых сил врага» – было написано позже в донесении. Сотни гитлеровцев сменили временный адрес своей полевой почты на постоянную прописку в ленинградской земле. Но что это? Нельсон вдруг увидел, как уцелевшая вражеская батарея поливает свинцом машину командира.
Не задумываясь Степанян бросил свой самолет вверх, в облака. Пике. Метко сброшенные бомбы точно накрывают цель. Огромное пламя, кажется, достает до неба, и гулкий взрыв оглушает. Вместе с батареей Нельсон Степанян уничтожил и склад горючего…
Такие дни были не редкостью у штурмовиков. Летчики работали добросовестно, и лучшей наградой для них была благодарность земли. Что могло быть приятней для воздушных бойцов?

11

Степанян воевал дерзко. По его определению, дерзость эта складывалась из трех частей: точность, опыт и ненависть. Ненависть к врагу. Дерзкий летчик стал известен всей Балтике. На его текущем счету было уже немало уничтоженных самолетов. Нельсон как‑то уж очень ловко умел привлекать к себе внимание противника, заставлял его демаскироваться. Много огневых точек было уничтожено отважным летчиком.
– Когда я летаю, то выманиваю немцев шоколадом, – шутил он. – Я им покажу кусочек, а они за мной летят. Вот тут‑то я их и угощаю. Даю им попробовать сладкого.
Надолго запоминали фашисты такое угощение. По особенно стал известен Степанян после одного задания.
…Он летел к линии фронта. Обычно он пересекал ее, прорывая зенитный заслон, но сегодня у него совсем другое задание. Он должен пролететь не сквозь нее, а вдоль, над нею, чтобы вызвать на себя весь ее огонь и точно засечь вражеские батареи.
Степанян был опытным летчиком со многими десятками боевых вылетов за плечами, и он знал, что его ожидает. Скорее всего он не вернется, но слова эти были пустыми и как бы не касавшимися его.
Пора набирать высоту. Самолет задрал нос и полез вверх. Выше, еще выше, чтобы набрать высоту для пикирования. Вон она, эта линия, ненавистная петля. Пора. Штурмовик резко идет вниз. Перегрузка дает себя знать, но мысль работает четко и стремительно. Он вышел из пике метрах в пятнадцати от земли и перевел машину в бреющий полет. Он знал, что летит слишком низко для вражеских зениток, но зато сотни автоматов поливали его огнем. Он мчался в сплошном ливне трассирующих пуль, но не сворачивал в сторону. Именно этот ливень подсказывал его направление.
Как одиноки были его пулеметы в этом море вражеского огня! Но его пули доходили до цели. Он знал это, чувствовал. Он видел, как очереди штурмовика выковыривали немцев из окопов, буквально выбивали их оттуда.
Машина то и дело вздрагивала, но мотор продолжал реветь грозно и спокойно. Это была даже не разведка, это был какой‑то вихрь, пронесшийся над немецкими позициями и людьми внизу; наверное, казалось, что не один, не два, а множество самолетов поливают их свинцом.
«Задача была выполнена блестяще», – так резюмировала этот необыкновенный полет газета «Красный Балтийский флот» 16 октября 1941 года.
Когда штурмовик приземлился на родном аэродроме, Степанян выключил мотор и несколько минут сидел в кабине не шевелясь. Потом молча вылез, посмотрел на пробоины в крыльях и в фюзеляже и пошел докладывать. Считать пробоины было некогда, впереди еще много работы… Именно работы: тяжелой и смертельно опасной, но в то же время и нужной. Потому что ее никто не может делать за тебя, и ты ее никому не можешь передоверить. Каждодневные будни и каждодневные подвиги. Вылет. Короткий отдых. Опять вылет. Снова отдых. А если не хочется отдыхать и душа снова рвется в бой, потому что еще много фашистской нечисти ходит по нашей земле? А если товарищ не вернулся с задания, тот, чей самолет ты привык видеть рядом со своим, товарищ, чья койка стояла рядом с твоей и чьи письма ты читал и перечитывал, переживая вместе с ним каждую строку? Что делать тогда, когда кажется просто невозможным удержаться и не сесть за штурвал? И приходится сдерживаться, сдерживаться изо всех сил.
И Нельсон ждал. Он научился сдерживаться и учил этому других. Особенно молодых, которым многое казалось простым и которые считали, что основное – это совершить подвиг… Они верили Степаняну, вернее – старались верить, когда он говорил, что нельзя «лезть в самое пекло», хотя молодежи казалось, что он нарочно охлаждает их воинственный пыл, а сам не соблюдает этого золотого правила. Действительно, то, что делал Степанян, восхищало молодых, но оно не было примером осторожности. Ему ничего не стоило вести машину прямо на открывшую огонь зенитную батарею и точным ударом заставить ее замолчать. Причем летчик не торопился уйти с поли боя. Он делал это только тогда, когда окончательно убеждался, что эта батарея уже больше никогда не будет бить по нашим самолетам.
Они даже знали об одном случае, когда Степаняну здорово влетело от командира.
А было это так…
…Группа штурмовиков обнаружила колонну фашистских танков. Еще издали летчики увидели темные движущиеся точки. «Цель впереди!» – предупредил командир Герой Советского Союза Николаи Челноков. Теперь главное – не промахнуться. Самолеты пошли на снижение. Совсем низко прошли они над шоссе. Пора!
Гитлеровцы прекрасно видели приближающуюся к ним все ближе и ближе «черную смерть». Стена огня, о которой, кажется, не было ни одной бреши, встала перед ИЛами. Автоматы, зенитки, пулеметы – все было пущено в ход. Но недаром Челноков считался мастером штурмовки по наземным целям. Его имя было хорошо известно немцам, и они старались избегать встречи с ним, так как знали, что она вря дли повторится, разве только на том свете.
Да, на текущем счету Николая Челнокова, защищавшего свой родной Ленинград, где он жил, рос и учился, были десятки уничтоженных танков, автомашин, большое количество живой силы противника.
Многие летчики учились у него, мастера‑аса, перенимали опыт и умение.
В группе Челнокова был и Нельсон Степанян. Впереди шла машина командира, трассирующие ленты пуль тянулись за его самолетом. Все ближе и ближе рвутся снаряды. Зенитки работали вовсю! Вот штурмовики резко взметнулись вверх и как будто ушли в сторону. Не дав фашистам опомниться, второй заход! Удачно! На шоссе крутятся подбитые танки и факелами горят автомашины. Приятно, когда видишь дело своих рук!
Но фашисты не хотят признать себя побежденными: их снаряды продолжают искать наши штурмовики, и Нельсон видит что еще немного – и вражеские зенитки уничтожат машину Челнокова. Надо выручать товарища. Степанян спускается все ниже и ниже. Земля совсем близко. Вот они‑совсем рядом, тонкие стволы, безжалостно жалящие огнем. Точно в цель ложатся бомбы, брошенные летчиком. Замолчала одна зенитка… вторая.
Нельсон почувствовал настоящий азарт. Он несся как смерч с одной только мыслью: «Бить как можно больше!» Он не заметил, что его самолет почти вплотную подошел снизу к самолету командира… Челнокову понадобилось все его умение, чтобы в самый последний момент, в какую‑то долю секунды, он смог сманеврировать, и бомбы, сброшенные им, пролетели буквально перед носом самолета Степаняна.
…Позже на земле он стоял перед командиром, вытянув руки по швам, а тот, хмуро глядя на пилота, медленно и как бы нехотя спросил:
– Скажи, Степанян, о чем ты думал по время боя?
О чем? Как вспомнить этот горячий, стремительный клубок мыслей и чувств, что владел им в небе, как распутать его? Да и возможно ли это? Он почувствовал, как кровь приливает к его щекам.
– О чем? – настойчиво повторил командир. – Можешь сказать, о чем?
– Нет, – с трудом вымолвил Степанян.
– А ты обязан, – вдруг горячо сказал командир, почти выкрикнул. – Обязан, понимаешь? Когда ты в бою, когда каждое мгновенье решает, кому отправиться на тот свет, тебе или врагу, ты обязан быть холодным и расчетливым. Что толку в одной лишь храбрости, когда гибнет пилот? Ты понимаешь, Степанян?
Глаза командира настойчиво глядели в его глаза, глядели тревожно и вопрошающе.
Что сказать? Командир прав, тысячу раз прав. Храбрость и холодный расчет. Расчет и храбрость. Подчинить чувства разуму, заморозить их в себе на время боя. Но как это не просто…
– Так точно, товарищ командир, – медленно сказал Степанян и увидел, как теплеют глаза Челнокова, как уходит из них тревога.
– Хорошо, Нельсон, – устало сказал командир. – Считай, что сегодня ты второй раз родился. Иди отдыхай.
Но Нельсон продолжал стоять. Как это не просто – переделать себя, стать другим. Подавить в себе то, что мешает. Он вспомнил слова, когда‑то слышанные им: хочешь быть беспощадным к врагу – научись прежде быть беспощадным к себе. Ну что ж, он научится. Он всегда умел учиться тому, что было необходимо…

12

Боевые товарищи уважительно называли Нельсона – Балтийский орел, и много теплоты вкладывали они в эти слова. Немцы же произносили их с ненавистью и страхом. Для многих фашистов встреча с Балтийским орлом стала последней, а если кто и уцелел, то запомнил ее на всю жизнь.
…Шло время. Метроном войны отбивал счет секундам, сражениям, жизням. К победе вела крутая долгая дорога. За каждый подъем приходилось платить человеческой кровью и страданиями. И люди платили. Они знали – другого пути нет. Они шли на все и побеждали.
Время шло в боях, в коротком отдыхе, о ожидании вестей из дому. Здесь, на фронте, недели не делились на привычные, последовательно идущие друг за другом дни – понедельник, вторник, среда… Так же они перестали делиться на ночь, утро, день, вечер. Шел совсем другой счет: на уничтоженные самолеты и корабли и, наконец, на живых и мертвых. И часто мертвые еще продолжали жить среди живых: на их имя еще приходили вести от родных, а их аккуратно сложенные треугольниками письма, где они беспокоились, спрашивали и любили, каждый раз с новой силой ранили сердца уже знавших печальную правду о близких…
Но в то время, пока человек живет, он не может без шутки, без хорошей песни, без дружеского разговора, когда хочется поделиться с близким человеком своими мыслями и тревогами, и вот в такие минуты товарищи шли к Нельсону: они знали, что он поймет и в чем‑то поможет и будет легче и спокойнее. А спокойствие очень важно, особенно для летчиков во время боевого задания, когда все чувства должны быть собраны в тугой клубок и не должно быть места ми сомнениям, ни тревогам. Степанян любил людей, он не мог долго быть одни, таким он был всегда. И когда он ходил в учлетах, и когда стал инструктором, и теперь здесь, на фронте. Он как‑то особенно хорошо умел чувствовать настроение собеседника, вызвать его на откровенность. Правда, далеко не всегда он бывал ласков и сдержан. Он мог вспылить и сказать резкое слово, но, как правило, он сердился за дело, а если кого‑нибудь и обижал зря, то всегда первым старался загладить свою вину. Товарищи любили Нельсона и охотно прощали ему такие срывы. Ему многие хотели подражать, о первую очередь, конечно, молодые. Им нравилась смелость Степаняна, его умение быстро ориентироваться в обстановке. Да Нельсона и самого тянуло к молодежи, и он с удовольствием принимал участие в их спорах при обсуждении различных приемов боя. Степаняну нравилось, что молодежь искала новых путей, а не шла по проторенной дорожке, даже если она и ошибалась. Он всегда внимательно выслушивал своих учеников, объяснял им, доказывал, а главное, всегда знал, когда кого надо подбодрить, а когда и сдержать. Особенно некоторых, не в меру горячих.
– Я человек не суеверный, – говорил он, улыбаясь. – Но запомните, никто сразу не становится мастером. Для летчика очень важны четыре вылета: первый, третий, седьмой и тринадцатый. Вот как только вернешься с тринадцатого, значит все. Теперь можешь считать себя асом и летать абсолютно спокойно!
А за Нельсона можно было поволноваться. Он летал в любую погоду, а, как известно, погодой Балтика не балует.
Был такой случай, о котором потом всегда рассказывали новому пополнению. Дождливый день. Все пронизано холодным, влажным ветром. Как темные, плохо выстиранные и отжатые полотнища, низко над землей висят облака. Ветер гонит по серому морю тяжелые свинцовые волны Они то распадаются пенистой россыпью, то поднимаются темными валами и пытаются как можно дальше лизнуть берег. Туман такой, что люди кажутся бледными призраками. Без метеорологической сводки ясно – лететь нельзя.
А разведка донесла: обнаружены вражеские транспорты. Что делать?
Погода все больше и больше ухудшалась, туман явно покровительствовал врагу и надежно закутывал в свою мутную пелену корабли.
Командование колебалось. Уж очень рискованно посылать сейчас кого‑нибудь на боевое задание. Трудно, почти невозможно найти движущиеся транспорты в такую погоду, а самолет может потерять ориентировку – и тогда конец.
Но в то же время нельзя не попытаться уничтожить врага.
Решено было послать для штурмовки только один самолет.
Степанян летит сам.
Когда он подошел к своему самолету, то техники, оживленно обсуждавшие обстановку, замолчали.
– С хорошей вас погодой, ребята! – спокойно сказал Степанян.
«Неужели все‑таки полетит?» – подумали все.
…Его самолет как будто растворился в облаках. Люди еще долго стояли и смотрели в хмурое небо, потом молча разошлись. Всем было тревожно, а погода, как назло, ухудшалась и ухудшалась.
Только очень опытный летчик мог рискнуть на этот вылет, не только опытный, но и бесконечно отважный. В такую погоду вести тяжелый самолет на малой высоте! Самолет одномоторный, и если двигатель откажет, то все! Спасения быть не может. Его просто неоткуда ждать. А если бой и будет повреждена машина, тогда тоже верная смерть. Так и так вернуться шансов мало. А потом ведь надо точно возвратиться на аэродром, а при такой погоде эта задача более чем сложная. Степанян все это знал, и знал очень хорошо. Но сейчас, как и часто о бою, и не только о бою, а в какие‑то ответственные минуты его жизни, им овладел азарт. Та азартная ярость, которая обостряла все его чувства, помогала ему и делала его неуязвимым.
Он продолжал полет. Привычный рев мотора, казалось, растворялся в белесой мгле. На мгновение ему почудилось, что все это лишь странное видение.
Как он, заводской парнишка, вдруг очутился между небом и морем за штурвалом боевой машины и летит, выискивая врага?
Степанян улыбнулся. Конечно, человек привыкает ко всему, даже к боевым будням, когда то и дело недосчитываешься товарищей и думаешь, когда наступит твой черед. Но уж очень, наверное, неожиданным был переход из теплых мирных дней, из прекрасных довоенных дней с их тысячами не оцененных по‑настоящему радостен в суровый мир войны. И нет да нет какая‑нибудь из тысяч ниточек, тянувшихся из тех невообразимо далеких дней, заставляла с предельной остротой вспоминать прошлое.
Но сейчас было настоящее. Из прошлого оставался лишь один он, Нельсон Степанян, когда‑то рабочий парнишка с нефтеперегонного завода, а теперь летчик‑штурмовик. Теперь были влажные хлопья тумана, проносящиеся мимо него, холодное море где‑то внизу.
И это было главное…
Он должен найти транспорт противника – это сейчас его основная задача. Казалось, все сосредоточилось в одном желании: увидеть. И Нельсон пристально всматривается в белую темноту. Что это? Какие‑то бледные теин, слегка напоминающие размытые, как на плохо вышедшей переводной картинке, силуэты кораблей.
Транспорты! Вот они где, наконец! Степанян выбрал самый крупный из них. До воды, кажется, осталось несколько метров. Нельсон видит людей, испуганно мечущихся по палубе. Зенитки начинают свою смертоносную работу. Самолет окружен кольцом тусклых вспышек – это рвутся снаряды. Кольцо разрывов сужается…
«Спокойно! Спешить нельзя, – думает Нельсон, – Атаковать можно только один раз!»
Секунды тянутся медленно, их можно мерить километрами…
Нельсон сбросил бомбы. Сначала как будто ничего не произошло, только транспорт вздрогнул. Вздрогнул, как живое существо, которое чего‑то испугалось. На палубе появилось пламя, но как‑то робко и нерешительно, как бы пробуя свои силы. А потом могучий огненный столб разрезал туман и высоко взметнулся к недовольному, хмурому небу. Дым плотным покрывалом прикрыл то, что мгновеньем раньше было кораблем. Нельсон еле успел выровнять самолет, так его тряхнуло. Вдруг огромная волна, как стеклянная стена, возникла из моря, и… транспорта не стало.
Сейчас оставалось не менее трудное – вернуться на родной аэродром. Но недаром Степанам был первоклассным штурманом, его умение, его изощренная интуиция выручили его и сейчас.
…Самолет уверенно приземлился. Со всех сторон к нему торопились люди.
Они бежали, чтобы встретить его, порадоваться, что он вернулся живым и невредимым.
«Когда‑то очень давно тоже так было, – пронеслось в голове Нельсона, – так же ко мне торопились товарищи, чтобы убедиться, что все обошлось хорошо».
Степанян мысленно перенесся в Баку, когда он, совсем еще молоденький парнишка, далеко заплыл на лодке в море. Море было таким спокойным к ласковым, что казалось – иным оно быть не может. Нельсон уходил все дальше и дальше. Неожиданно, как что всегда бывает, погода переменилась. Как будто кто‑то разбудил могучую стихию и она стала потягиваться и разминаться после сна, стараясь стряхнуть с себя лень и безмятежность. Поднявшиеся волны безжалостно кидали лодку, и Нельсону стоило большого труда держать курс к берегу. Только его упрямство и желание во что бы то ни стало выжить и дойти помогли ему. Когда он подходил к берегу, навстречу ему бежали взволнованные друзья…
Степанян оторвался от своих мыслей.
– Я же говорил, что хорошая погодка, – сказал он подбежавшим техникам. – Только в нее и летать…
– В такую погодку летают только одни буревестники. – сказал кто‑то.
С тех пор и стали звать Нельсона Степаняна Буревестником, так и стало это его вторым гордым именем…
…После полета надо обязательно отдохнуть, собраться с мыслями, просто посидеть и помолчать. В памяти Нельсона с фотографической точностью снова возникает поднявшаяся к небу гигантская волна и вставший на дыбы вражеский транспорт. Такое никогда не забудешь! А потом возвращение в белом как молоко тумане, когда твой главный помощник – какое‑то шестое или даже седьмое чувство…
Обо всем этом он когда‑нибудь расскажет сыну, а тот, широко раскрыв темные, как у отца, глаза, будет не перебивая слушать. Но это наступит еще не скоро, когда кончится война, а сейчас поговорить со своими можно только в письме, да и то в коротком – на длинное нет времени, да и вряд ли нужно зря волновать родных описанием такого полета: им и так трудно.
И летит в Ташкент, где в это время находилась семья Степаняна, очередное лаконичное письмо с вопросами о сыне, о жизни в тылу, о себе там написано немного: «Здоров, воюю нормально».
Почему скромность украшает героев? Возможно, она свидетельствует о каком‑то потаенном запасе неизрасходованных душевных сил, отсутствующих у человека беззастенчивого? Возможно, она нужна окружающим героя людям, чтобы обеспечить доступ к его сердцу? Возможно. Достоверно же известно только, что Нельсон Степанян обладал ею в полной мере. Прежде чем застыть в бронзе и граните, он выковал в себе характер Человека с большой буквы. Героизм – это не причина, а следствие высокой морали коммуниста. Нельсон Степанян был коммунистом.

13

Степанян «воюет нормально», именно так, как надо воевать: яростно и безжалостно, но спокойно. А Степаняну трудно было быть спокойным: сама его энергичная натура требовала быстрых решений. Но Нельсон сдерживался, он знал, что в бою спокойствие и выдержка – важное оружие. Глядя на Нельсона, всегда можно было узнать, что он недавно вернулся с боя: сильнее становился акцент, голос звучал громче, походка – энергичнее и быстрее. Он с увлечением рассказывал товарищам о прошедшем бое, хвалил кого‑то, кого‑то ругал…
Все знали, когда Степанян возвращался с задания, он всегда собирал свое звено и только после этого возвращался обратно.
Боевые ордена украшают грудь отважного летчика: орден Красного Знамени и орден Ленина свидетельствуют о его боевом мастерстве. О его делах появляются лаконичные заметки и газетах. Вот что мы читаем в «Правде» от 17/VIII 1942 года.

«Группа самолетов, ведомая капитаном т. Степаняном, обнаружила три транспорта противника. Несмотря на грозовую облачность и плохую видимость, летчики атаковали врага. На транспорте, груженном боеприпасами, водоизмещением в 3 тысячи тонн, произошел сильный взрыв. Транспорт затонул».

А было это так.
…Обыкновенный августовский день на Балтике. Серый, туманный. Море тоже какое‑то недовольное: шумит, бросает белые грязные лохмотья пены на берег. И как всегда, ветер. Степанян ведет свою машину над Финским заливом, привычно внимательно приглядываясь к темной поверхности воды. Только очень опытный летчик может обнаружить цель в такой обстановке. Вдруг Нельсон заметил вражескую шлюпку. Конечно, это не цель, достойная штурмовика, но трудно удержаться от искушения отправить на тот свет хотя бы нескольких гитлеровцев.
Через несколько секунд все кончено. Уже ничто не нарушало темной глади залива.
Вернувшись на свой аэродром, Нельсон рассказал товарищам о своем трофее.
В ответ послышался общий смех. Действительно, штурмовой удар по такому объекту! Кровь бросилась в лицо Степаняну (он не переносил насмешек). Он и сам, конечно, знал, что это не цель, которой стоит гордиться, но он привык говорить все, не думая о производимом впечатлении. Да, так оно и было – потопил шлюпку!
– Товарищ командир, прошу разрешения на свободную охоту. – обратился он к командиру части.
Тот разрешил. И вот снова летит Нельсон над заливом, пристально всматриваясь в даль.
Свободную охоту разрешают не каждому, а только очень опытному и умелому летчику. Потому что он сам ищет цель в своем полете, не зная заранее, какая это цель и где он ее найдет. Это поиск. Найдешь цель – атакуй, но можно ее и не найти… Меняя направление полета. Степанян не отрывает глаз от горизонта. Кажется, повезло! Вдали показались движущиеся силуэты. Корабли! Покачиваясь на волнах, идут вражеские транспорты.
«Три транспорта. – автоматически отмечает летчик. – Самый крупный в центре».
Степанян направляется к желанной цели. Самолет все быстрее и быстрее несется вниз, повинуясь каждому движению рулей. К самолету, как цепкие жадные руки, потянулись трассы зенитно‑пулеметных очередей. Ловко маневрируя, Степанян сбросил несколько бомб. Расчет был точен – поражен самый большой корабль. Взрывная волна яростно подхватила машину Степаняна и подбросила ее. Наши истребители охранявшие самолет Степаняна, шли намного выше, но и они почувствовали удар, такой силы была взрывная волна. Видно, транспорт вез боеприпасы, иначе не было бы такого эффекта.
Степанян на мгновенно потерял сознание, ему даже показалось, что он летит вниз, в разъяренное море. Но это ему только показалось. Руки сами делали свое дело, и вот машина снова выровнялась.
Вражеский транспорт, аккуратно разломившись на две части, уходил в воду. Кормы уже не было видно, а нос задирался кверху, как будто транспорт хотел еще раз вдохнуть свежий морской воздух.
Теперь можно было уходить: экипаж и груз надежно похоронены в море.
Самолет Степаняна приземлился на аэродроме.
Нельсон вылез из кабины и против обыкновения молча пошел к товарищам.
– Ну как, можно поздравить с новой шлюпкой? – поинтересовался кто‑то.
– Спасибо. Шлюпку потопил, да заодно и транспорт, – сдержанно ответил Нельсон.
Но он не мог долго оставаться серьезным или сердиться на друзей. Он снова заулыбался и, уже смеясь, рассказывал какие‑то подробности боя.
А через несколько дней он отправил домой письмо, адресованное жене, но посвященное сыну Вилику:
«Пусть простит он мне, что я не мог поздравить его с днем рождения (14 августа) и послать ему подарки. Но зато в честь своего сына я обрушил несколько сот килограммов бомб и тысячи патронов на гитлеровских бандитов, возмущающих покой нашего народа, и потопил транспорт водоизмещением и 3‑тысячи тонн…»
Много вылетов совершил Нельсон Степанян, и, наверное, почти о каждом из них можно было бы рассказать особо. Ведь не случайно в октябре 1942 года летчику гвардии капитану Нельсону Георгиевичу Степаняну присвоили звание Героя Советского Союза.
Наградой для него был и недолгий отпуск, и Степанян поехал повидать родных в Ереван, туда же должны были приехать его жена и сын, он также решил завернуть в Баку, где прошла его юность.

14

…Баку. Степанян остановился у своей тетки в старой крепости. После грохота войны его оглушили тишина, покой, неподвижность. Странными кажутся ему узкие улички, взбирающиеся по крутым склонам, небольшие дома с крошечными двориками, заметный издалека ханский дворец с его минаретами и крепостной стеной. Нельсон снова почувствовал себя мальчишкой, тем любознательным тихим пареньком, который много лет назад приехал сюда из родного Еревана.
В квартире тетки мало что изменилось со времени его отъезда из Баку. Все та же скромная обстановка, все так же, хотя, пожалуй, сильнее скрипят ступени, ведущие в ее квартиру. Они здорово расшатались, эти ступеньки, ведь по ним прошли уже, наверное, много тысяч шагов. А вот дворик стал еще меньше, совсем крохотным, это потому, что Нельсон отвык от таких масштабов. Ведь его глаза привыкли к морю, к его бесконечным просторам, а здесь все ежа‑то и собрано на крохотном пятачке. По двору бесшумно пронеслась кошка, за ней другая… Так вот, наверное, будет всегда. Он помнит, что его в детстве всегда поражало обилие кошек, носившихся как угорелые по двору и не обращавших ни на кого внимания… В узких небольших комнатах тетки мебель расставлена так же, как и раньше. Старая тахта, до которой усталый Нельсон с трудом добирался вечером и где он спал как убитый, по‑прежнему стоит на том же месте. Стол, покрытый белой скатертью, фотографии на стенах, время, кажется, прошло мимо них, не задев их своим безжалостным крылом. Хотя и здесь есть перемены: на старинном буфете стоят его, Нельсона, фотографии и лежит аккуратно сложенная пачка писем. Знакомые треугольнички – это его письма, по ним он может проследить свой боевой путь.
Конечно, приезд Нельсона был для всех его родных и соседей большим событием. В эти дни негде было повернуться в маленьких комнатках Лалазаровых. А ребята, те просто сидели на ступеньках и ждали, когда, наконец, выйдет герой. Степанян прекрасно понимал их волнение, и хотя он почти никогда не надевал ордена и медали, а носил колодки, тут он надел их все и в парадной форме спустился вниз к мальчишкам. И здесь, в маленьком дворике, произошла первая встреча‑интервью с боевым героем. Потом всяких встреч было много – Степанян, казалось, был нужен всем: школам, заводам, предприятиям, но такой второй встречи не было. В какой‑то степени это была встреча с детством, с юностью, когда человека интересует осе, когда он задает прямые вопросы и требует на них такого же прямого и честного ответа.
Мальчишки замерли и в немом восхищении уставились на живого героя. Конечно, было бы лучше, если бы он был огромного роста, какой‑нибудь необыкновенный. Но перед ними стоял невысокий человек со слегка усталыми темными глазами. Обыкновенный человек. Совсем как их отцы или старшие братья. Совсем такой же. Но он был героем, и Золотая Звезда не оставляли повода для сомнений. И мальчишки взрослели за это короткое мгновение и начинали понимать, что героизм не удел необыкновенных людей, как в растрепанных приключенческих книжках, а что‑то гораздо более близкое, но оттого не менее величественное.
А Нельсон, инстинктивно понимая, что творилось сейчас в ребячьих душах, стоял молча и торжественно, вытянувшись, словно на параде, словно докладывал самому высокому начальству. Да, собственно, так и было. Разве не по приказу этих вихрастых ребятишек защищал он Родину? Почему же, как положено, не отрапортовать командиру после выполнения приказа.
Нельсон поднял руку к фуражке и громко проговорил:
– Разрешите доложить: воюю нормально. Техника и живая сила противника уничтожаются исправно.
И никто из мальчуганов не рассмеялся. Завороженно глядя на летчика, они молча кивнули, словно принимая рапорт, так серьезен был с ними Степанян. И лишь когда он широко улыбнулся, они стайкой набросились на него, теребя и ощупывая. Нельсон долго рассказывал им о войне, о товарищах, о самолетах. Когда же беседа кончилась, он поднялся к себе наверх и только вечером поехал на другую официальную встречу, где его ждали.
…Эта встреча была для Степаняна особенно важной и приятной – встреча с рабочими нефтеперегонного завода, откуда он ушел в авиацию. Еще задолго до назначенного часа приехал он на завод. Подъезжая, обратил внимание на то, как изменилось все вокруг. Выросли новые дома, протянулись подъездные пути, засверкали на солнце нефтехранилища. Наверное, если бы не помешала война, вдвое бы разросся нефтяной город, не меньше…
Нельсон не сразу вошел в клуб, где должен был проходить торжественный вечер. Он пришел в свой старый цех, здесь когда‑то его учил Виктор Иванович Циплаков. Цех тоже стал другим: чище и светлее. И совсем другие в нем работали люди. Да не только в этом цехе, а вообще на всем заводе. Если раньше здесь было мужское царство, то сейчас на заводе преобладали женщины и молодежь. На рабочем месте Степаняна трудился молодой парнишка, напомнивший Нельсону его юность. Почти никого нет из старых товарищей – все на фронте, некоторых уже нет в живых.
По территории завода Нельсон шел долго – его останавливали почти на каждом шагу. Наконец он миновал гигантские кубы, которые не раз чистил. «Горячая была работка», – невольно улыбнулся он, вспомнив пятидесятиградусную жару внутри куба.
А вот наконец‑то знакомое лицо: Аршак Саркисов! Он начинал работать вместе с Нельсоном. Правда, Аршак был токарем, но, как правило, и он вместе со Степаняном лазил в жаркие кубы. Сейчас это уже не тот ловкий, увертливый юноша, а плотный мужчина. Теперь Саркисов занимает ведущее место в цехе.
Приятно встретить товарища молодости, да еще в такой торжественный день.
Наконец Степанян дошел до клуба. Зал был уже переполнен, люди стояли в проходах – почти весь завод собрался сюда, чтобы приветствовать своего героя.
Говорилось много речей, много хороших, искренних слов в адрес Степаняна. Тот молча слушал и, как всегда, сидел несколько в стороне.
Наступила очередь Степаняна.
– Мне легче убить тысячу немцев, чем произнести хорошую речь, – так начал он свое выступление.
А дальше он говорил о том, как героически сражаются советские люди на Ленинградском фронте, с увлечением рассказывал о летчиках Балтийского флота. А о себе он сказал немного, в основном отвечал на вопросы.

* * *

Быстро пролетели дни в Баку, дни, заполненные до краев. Потом Ереван. Здесь такие же встречи, десятки дружеских рукопожатий и обожающие глаза мальчишек. Нельсон рад, что видит своих стариков, но его беспокоит отсутствие жены и сына. Ведь они наверняка должны были уже получить его письмо о том, что он едет в Ереван и ждет их там. Но он не учел одного: письма шли совсем не так, как в мирное время, и его долгожданное письмо задержалось в пути. До конца отпуска Степаняна осталось всего четыре дня, когда он получил сообщение из Ташкента.
«Приехать не могу». – гласила телеграмма.
И Нельсон немедленно вылетел в Ташкент к семье.
Как за это время вырос Вилик! Он становится все больше и больше похожим на отца, даже смеется он так же заразительно, как Нельсон. За те два дня, которые провел Степанян в Ташкенте, было переговорено многое, но разве можно успеть рассказать обо всем! Фира считала оставшиеся часы и минуты. Ей не хотелось верить, что скоро надо опять расставаться, и кто знает, на какой срок. Но что же делать, если идет воина и твой муж военный. Надо ждать и быть твердо уверенной, что новая встреча опять состоится, и тогда все будет хорошо.

15

Через два дня Степаняна вызвали в Москву и направили в район Куйбышева, где шло формирование частей.
Вот здесь и произошла у Нельсона Степаняна интересная встреча, о которой он меньше всего мог подумать.
…Много слез пролила Татьяна Корнеевна, получив извещение о том, что ее сын – лейтенант Алексей Федорович Борисов – пропал без вести при выполнении боевого задания. Это подтвердили и товарищи Алексея, рассказавшие ей, что видели, как падал горящий самолет. Маловероятно, что Алексей жив. Действительно, трудно было подумать, что летчик останется жив, когда в его самолет прямым попаданием угодил снаряд. Тяжело сообщать такую печальную весть матери, но что же делать? Надо же ей знать горькую правду, хотя, конечно, не может она поверить до конца и все равно будет надеяться и терпеливо ждать.
У матерей нет конца терпенью…
Еще в 1941 году, когда Нельсон был на Балтике, ему приглянулся этот приветливый парень с хорошей улыбкой и открытым взглядом. Познакомились. Узнали, что пришли о авиацию одновременно. Алексей тоже увлекался самолетами, окончил школу инструкторов‑планеристов, аэроклуб, военно‑морское авиационное училище. С первого дня воины воевал на Балтике. Биографии, как и характеры, оказались схожими. Встречаясь, они перебрасывались дружескими фразами. Если долго не виделись, интересовались, где товарищ. Снова встречались, к каждый раз их симпатия друг к другу росла. Потом, когда стали отбирать летчиков для новых самолетов ИЛ‑2, Алексея Борисова включили в их число и отправили с Балтики. Тут они расстались с Нельсоном, на время потеряли друг друга. Борисов воевал на Черноморском флоте, а Степанян продолжал сражаться на Балтике. Очень редко доходили до Нельсона отрывочные вести о товарище, потом он случайно узнал, что Борисов героически погиб.
Всегда бывает тяжело, когда теряешь товарища, даже не товарища, а просто хорошего человека, а если погиб тот, кому ты отдал частицу своей души, утрата кажется невозместимой…
И вдруг сейчас, когда прошло уже много месяцев, Нельсон видит перед собой воскресшего из мертвых Борисова.
– Алексей? Ты? Не может быть! – Нельсон даже шарахнулся в сторону, не веря своим глазам.
Через секунду он уже мог убедиться, что товарищ жив и даже здоров, почувствовал его крепкие объятия.
Потом они долго ходили по аэродрому, разговаривали и все не могли расстаться. Им было о чем поговорить.
Сначала рассказывал Алексей.
…Ноябрь 1941 года. Группа штурмовиков, в составе которой был и Борисов, направлялась в район села Ново‑Николаевка (между теперешним курортом Саки и Севастополем), где находились наши моряки. Ребятам необходимо было помочь, и как можно быстрее. Девять самолетов пошли на задание, среди них был и самолет лейтенанта Борисова. Но фашисты уже ушли из села, и только группа замаскированных кустами машин говорила о том, что недавно здесь были враги.
– Разрешите уничтожить машины, – попросил Борисов командира эскадрильи.
Тот разрешил. Алексей метким бомбовым ударом поразил цель – машины вспыхнули, пустив в небо дымный шлейф.
Борисов быстро догнал свою девятку и вместе с ней пошел к Севастополю. Внизу по дороге медленно двигалась бесконечная колонна гитлеровских войск.
– Приготовиться к атаке! – скомандовал командир.
Груз был сброшен почти одновременно. Перевернулись и запылали машины, в панике забегали фашисты. Борисов не отставал от товарищей, он сбросил все бомбы и продолжал вести меткий огонь по противнику из пушек и пулеметов. Бой почти уже кончался, как вдруг снаряд зенитки попал в бензобак машины Борисова и горящий самолет резко пошел вниз.
Через несколько минут командир эскадрильи увидел, что Борисова нет в строю, а на поле ярко пылает машина. Из горящего самолета не появился никто…
Но летчик не погиб, его выручило мастерство.
«Прыгать с парашютом невозможно. Земля рядом. Парашют не раскроется, – пронеслось в голове летчика. – Надо во что бы то ни стало сажать машину».
Борисов так и сделал. То, что раньше было самолетом, а теперь стало огненным смерчем, приземлилось на поле.
Не успели колеса коснуться земли, как Алексей выпрыгнул из кабины. Упал. Снова вскочил и опять опустился на землю: все плыло перед глазами, кровь из разбитой головы заливала лицо. Комбинезон летчика пылал, жадные языки огня кусали тело. Борисов покатился по земле, чтобы загасить пламя на одежде. Потом из последних сил поднялся и побежал в ту сторону, где виднелся низкорослый кустарник. Оттуда Алексей увидел, как подъехала машина с фашистами. Они пытались подойти к горящему самолету, но вскоре убедились, что это невозможно, да и незачем. Им было ясно, что летчик не уцелел.
Гитлеровцы уехали. Борисов пролежал в кустах, пока не начало смеркаться. Потом встал и пошел.
Он смог сделать всего несколько шагов, потом упал и пополз, раздирая локти и колени о высохшие стебли. Когда Алексей очнулся, оказалось, что он лежит в поле у стога соломы. Недалеко раскинулось село, где, судя по всему, находились немцы.
Невдалеке послышались голоса. Русская речь! Значит, свои. Борисов осторожно поднялся. Три женщины, сгибаясь под вязанками кукурузы, медленно брели по направлению к селу.
Увидев незнакомого человека в ободранной и обгоревшей одежде, они кинулись прочь.
– Подождите! Я летчик. Свой, русский… – крикнул Алексей.
Потом они шли все вместе и несли тяжелые вязанки. В хату зайти было рискованно.
– В селе гитлеровцев полным‑полно. Нас предупредили: кто спрячет русского солдата или партизана, того расстреляют и семью его тоже, – сказала старшая из женщин. – Ну, ничего, ты заходи, а дети пока у плетня покараулят. Авось никто не придет…
Хата Ольги Ефимовны Лозенко стояла на краю села, на пригорке. Хозяйка усадила Алексея за стол, а сама начала искать какую‑нибудь одежду вместо его обгоревшего комбинезона. Но Борисову не удалось хотя бы немного поесть и отдохнуть – к дому подходили немцы. Алексей выскочил из хаты и задами стал пробираться к балке, идущей к морю. Через несколько минут туда пришла дочь хозяйки Галя и принесла ему одежду отца и узелок с едой на дорогу.
Лейтенант решил во что бы то ни стало прорваться через линию фронта к своим. И он пошел…
Борисов рассказывал, а в памяти Нельсона возникали тяжелые дни, когда он сам, волоча раненую ногу, так же как и Алексей, упрямо искал своих.
…Алексей шел ночью и прятался днем. Наверное, он бы пропал, если бы не это настойчивое желание дойти. Алексей шел не один, так же как и он, к фронту пробирался связист Валентин Подоляко. Они встретились в дороге, шли вдвоем, и было легче, во сто раз легче, когда рядом с тобой шагает товарищ. Не раз им приходилось вступать в бой с гитлеровцами, применять всю свою хитрость к изворотливость, чтобы не попасть в плен. Но если бы не помощь местного населения, то вряд ли бы они смогли дойти. Им помогали самые обыкновенные люди, которые просто не могли поступать иначе и не думали при этом о своем героизме…
Наступила зима. Алексей с товарищем несколько раз пытались перейти линию фронта, но все их попытки терпели неудачу. Плохо одетые, в рваной обуви, замерзающие Борисов и Подоляко ползли по глубокому снегу, стараясь незаметно уйти от фашистов. Однажды при очередной попытке перейти к своим они были вынуждены долго лежать в сугробе, пока гитлеровцы не прекратили стрельбу. Местные крестьяне спрятали полузамерзших беглецов. Пришлось им задержаться – на лечение надо время, – мороз надолго оставляет свои метки.
«Что делать? – размышлял Борисов. – Линия фронта отходит все дальше и дальше. Своих мы теперь не догоним. Но так жить тоже нельзя. Значит, надо искать партизан или самим создавать отряд».
То же думал и Валентин. Поэтому, когда в селе Гахов, где скрывались товарищи, начала формироваться небольшая группа, которую возглавил Карп Онопченко (секретарь подпольного Кролевецкого райкома партии), Борисов и Подоляко вошли в нее. Снова Борисов в пути. Но теперь он идет не один, а с группой, и двигаются они совсем в другом направлении – не к линии фронта, а в тыл врага, к партизанам.
Здесь действовал отряд Ковпака, это их листовки вселяли бодрость и надежду в тех, кто находился на временно оккупированной врагами территории. Наконец‑то Борисов и Подоляко добились своего: они снова будут бить врагов – они в партизанском отряде!
Встреча с Ковпаком произошла в селе Ворголе Путивльского района.
…Борисов много слышал от Онопченко о Сидоре Артемьевиче Ковпаке, о том, как он сражался в гражданскую войну вместе с Чапаевым, как хорошо он знал Пархоменко и как воевал в первую империалистическую. И сейчас, глядя на этого штатского человека – худощавого старика с седоватой бородкой, как‑то очень по‑домашнему расположившегося за столом, – Алексей не мог даже сразу поверить, что это и есть знаменитый Ковпак.
Разговор был недолгим.
Сидор Артемьевич задал несколько вопросов вновь прибывшим, по‑видимому, остался доволен их ответами, и Борисов и Подоляко стали полноправными членами партизанской семьи.
Теперь Алексей снова воевал, но уже не в небе, а на украинской земле.
Много сот километров прошли партизаны по оккупированной врагом земле. Не раз приходилось им вступать с гитлеровцами в неравные бои, пускать под откос поезда, взрывать мосты, уничтожать фашистов. Вместе с другими воевал и летчик Борисов.
Это ему поручил командир пробраться в штаб за помощью Ковпака, когда гитлеровцы окружили отряд. А было это так. Небольшая группа партизан вступила в неравный бой с врагом. Бились до последнего патрона, потом вступили в рукопашную. Не ожидавшие такого сопротивления гитлеровцы окончательно озверели.
– Рус, сдавайся! – кричали они, в то же время теснее сжимая кольцо вокруг партизан.
Положение у группы было сложное: боеприпасы на исходе, кругом болото, единственный путь тщательно просматривается врагом. Командир вызвал к себе Борисова.
– Вся надежда на тебя, Алексей. – сказал он, – надо прорваться к своим. Обязательно. Понимаешь, очень надо!
Алексей понял: надо пройти во что бы то не стало, даже ценою собственной жизни.
Алексей бросил гранату. Несколько гитлеровцев упали. Борисов прорвался через цепь противника.
Дальше он пошел, вернее пополз. Иногда приподнимался, бежал, снова падал и снова полз. Он не мог идти иначе – за каждым его шагом следил гитлеровский снайпер.
Борисов дошел и выполнил задание…

Однажды роте, которой командовал Борисов, пришлось прикрывать отход партизанского соединения. Почти 30 часов сдерживали они натиск гитлеровцев, а потом сами ушли от врагов. Так проходили партизанские будни, и наравне со всеми сражался Алексей Борисов.
Но вот в Брянском лесу приземлился долгожданный самолет с Большой земли. Борисов, как и другие партизаны, отправил письма родным и в свой полк. А в середине лета 1942 года с другим прибывшим самолетом Алексей Борисов уже улетел в Москву, его вызвали в штаб Военно‑Воздушных Сил.
И вот Алексей снова в столице. Вот Марьина роща, где он родился. Он идет по знакомим улицам. Вот и его дом. Алексей взбежал по ступенькам, привычно позвонил.
За дверью послышались шаркающие шаги, вот они все ближе и ближе. На пороге мать… Она даже не заплакала, увидев сына, только замерла на его плече!.. Значит, права была Татьяна Корнеевна, когда не верила, что сына нет в живых. Вот и дождалась его возвращения, а может быть, ему помогла вернуться сила материнской любви…
Борисов снова в авиации. Перегоняет боевые машины с завода на фронт. Вот и сейчас он здесь, на заводе, по этому делу.
Степанян внимательно слушал рассказ. Как хорошо он понимал Алексея! Вместе с ним он мысленно проделал весь его путь. Полз по снегу, сидел, притаясь, в сугробе, пытался оттереть замерзшие руки. Вместе с ним шел по болотам и продирался через лесную чащу. Бросал гранаты и закладывал взрывчатку под железнодорожные рельсы…
«Молодец, Алексей! – думал Нельсон. – Не случайно он мне всегда нравился. Боевой мужик!»
А вслух он сказал:
– Я бы тоже, наверное, так же, как и ты, действовал, если бы меня сразу партизаны не нашли. Без своих нельзя…
И Нельсон рассказал Алексею о том, как его, раненного, встретили партизаны и переправили в госпиталь.
Еще не все было рассказано, не о всем было переговорено, но уже пора расставаться – время не ждет. Война!
«Увидимся ли еще?» – подумали оба.
– До следующего свидания, – сказали вслух.
Больше такого свидания не было. Война развела их в разные стороны. Борисов перегонял самолеты туда, где их не хватало, а Нельсона Степаняна, несмотря на осе его просьбы об отправке на фронт, временно откомандировали на переподготовку.

16

В училище летчики проходили так называемое «боевое применение». Сюда прибывали летчики из разных фронтовых частей и изучали теорию, осваивали новую технику. Обычно срок обучения был около полугода. Сначала шла теория, а последний месяц уже «боевое применение» – практика. Степанян руководил полетами и отвечал за них, но неоднократно просил командование отправить его на фронт. Ему отказывали – его мастерство и опыт нужны были и здесь. Если на фронте Нельсон не замечал времени, то здесь, казалось, минуты превращались в часы. Еще день прошел! Еще! И все похожие один на другой.
Единственно, что порадовало Нельсона, это приезд жены с сыном. И эта радость совпала с тем, что он наконец‑то добился своего и его должны были отправить в 47‑й штурмовой полк, действовавший в Крыму.
…Фира никак не предполагала, что ей так мало придется побить с мужем. Но спасибо судьбе и за три дня, проведенные вместе, другим не выпадает и такой удачи. Конечно, днем Нельсон занят, хотя вырывает каждую свободную минуту, чтобы забежать и поиграть с сыном. Мальчишку не узнать, ведь он растет не так, как взрослые. Здесь каждая неделя имеет значение, а отец не видел его несколько месяцев!
И когда наступил день отъезда в Баку и когда поняли они, что ничего еще не решено и не сказано, уже пора было ехать на вокзал.
Степанян проводил своих и, как мог, удобно устроил их в вагоне. Затем как‑то быстро попрощался и ушел. Поезд медленно набирал скорость, тяжело вздыхал и все норовил остановиться, потом разошелся и побежал, мерно отстукивая километры на стыках рельсов.
– Самолет летит! Смотрите, да как низко! – удивился кто‑то из пассажиров.
Действительно, низко, почти рядом с крышей вагонов, летел тяжелый, знакомый Фире самолет. Это штурмовик, его горбатый силуэт ни с чем никогда не спутаешь.
– Папа летит! Это мой папа! – раздался звонкий детский голос.
У Фиры замерло сердце. Она бросилась к окну. Так и есть! Нельсон!
Она почувствовала, как в горле мгновенно вырос комок, а глаза наполнились слезами. Ей было невыносимо тяжело расставаться с мужем. Может быть, бывают на свете и лучшие мужья, бог с ними, но только Нельсон мог догнать поезд на самолете и промчаться почти у самого окна.
Он весь был в этом. Его нежность и любовь всегда были такими же по‑ребячьи отчаянными, как этот полет, словно требовали выхода в озорных и веселых шутках. И именно поэтому ей никогда не было скучно с мужем. Они всегда жили о каком‑то водовороте забавных розыгрышей, необычных подарков и долгих ожиданий. Она никогда не знала, что от него ждать. Он мог вдруг без предупреждения привести к обеду человек десять друзей и сказать:
– Товарищ Фира, прибыли в ваше распоряжение для получения обеда.
А она начинала притворно браниться, но не удерживалась и закатывалась от смеха.
– Для получения обеда, – отвечала она. – вам придется сначала слетать в магазин.
– С каких это пор, Фирочка, – округлял глаза Нельсон, – в магазинах кормят обедами? К тому же сейчас нелетная погода…
– Ну как хотите, – твердо говорила она, – или вы идете в магазин, или умираете голодной смертью.
– Нет, что ты! – в ужасе восклицал Нельсон, показывая на друзей. – Им еще рано умирать, они такие молодые…
И вот сейчас за окном рев штурмовика. Неохотно он обгоняет поезд, легко покачивает крыльями и снова уходит. Снова она будет ждать коротких писем и часами рассказывать сыну об отце. Таким и запомнила его Фира, неразрывно слитым с машиной, гордым, нежным, крылатым…

* * *

Война в разгаре. Гитлеровцы терпят одно поражение за другим. Миф о непобедимости немецкой армии развеян. Вооруженная до зубов машина нацистов остановлена и отброшена вспять. До полного изгнания врага с советской земли еще далеко, но от солдата до маршала, все воины, весь народ явственно различают черты Победы. Той самой Победы, которая пройдет по Европе и войдет в логово зверя, чтобы утвердить справедливость и добро в этом мире.
…Крым. Безмятежный Крым, который всегда ассоциируется с «лазурным морем» и «печальными кипарисами». Сейчас к этому небольшому треугольнику земли было приковано всеобщее внимание. Здесь окопались немцы, сюда стягивались многочисленные войска противника: пехота, кавалерия, морская пехота, авиация. Сюда подошли самоходные артиллерийские баржи, торпедные и сторожевые катера. Крымский полуостров стал бронированным кулаком, занесенным для удара в спину нашим войскам. Крым надо было освобождать во что бы то ни стало, и немалую роль должна была сыграть наша авиация. Да, сейчас Крым меньше всего напоминал привычный Крым с курортных открыток.
Но лучше всего об обстановке того времени и о боевых буднях наших летчиков может рассказать Герой Советского Союза Николай Васильевич Пысин, который уже сражался там. Тогда Пысин еще не имел высокого звания Героя, он только начинал воевать.
– Ночной полет на Анапу, – рассказывает летчик, – задача на первый взгляд простая: уничтожить на аэродроме самолеты противника. В двадцать три часа нанесли первый удар. Подожгли самолеты, бензосклады. Потом узнали, что уничтожили десять самолетов. Вернулись на свой аэродром. Снова подвесили бомбы и полетели вторично. Было около двух часов ночи, уже светало. Бомбить стало легче…
Так просто рассказывает об этом Пысин. И задание самое рядовое. И летчики самые обыкновенные люди, да к тому же еще молодые, только вступающие на боевой путь. На первый взгляд в этом нет ничего особенного. Обыкновенные рядовые будни. А сколько в этой обыденности скрыто героизма, мужества и скромности!
До этого времени штурмовикам не разрешали летать ночью. Не очень‑то были приспособлены тяжелые машины для ночных полетов. Только потому, что служил Николай раньше на Дальнем Востоке, где летал на морских летающих лодках, был «лодочником», смог он быстро освоить штурмовик и подчинить себе боевую машину. Немногих рисковали отправлять в ночные полеты, но враг не ждет: его надо уничтожать и днем и ночью. Поэтому, когда Николай и его друг, тоже дальневосточник, Кошелев отправились ночью на задание, здорово волновались о них товарищи по полку. Вернулись. Снова взяли бомбы и полетели во второй налет. Вот тут‑то и произошло непоправимое – сбили Петра Кошелева. После того как Петр взорвал бензосклад, его долго преследовал фашистский истребитель, вражеская пуля смертельно ранила летчика, и неуправляемый самолет камнем упал в море. Николай никак не мог поверить в смерть друга и долго сидел на КП – ждал его возвращения. Но тот так и не вернулся… Тогда Николай поклялся отомстить за друга.
Сейчас, вспоминая о тех днях, Пысин ничего не сказал о том, как во время очередного ночного налета на корабль противника подожгли его самолет. И как он, посадив машину в кубанские плавни за линией фронта, несколько километров нес на себе раненого стрелка. Полз, отдыхал и опять полз, упрямо стиснув зубы, и только смотрел: жив ли товарищ? Так и донес его до своих, перейдя через четыре лимана. Потом Николай пересел на другой самолет и снова включился в бой. Он сам об этом ничего не говорил, предпочитая рассказывать о своих товарищах, об их нелегкой фронтовой жизни.
В сентябре месяце 1943 года началось освобождение Новороссийска. Был высажен морской десант. Перед авиацией была поставлена задача – помочь нашим морякам, обеспечить высадку десанта в порт Новороссийск.
…С рассветом поднялись с аэродрома наши штурмовики, их сопровождали истребители. Надо сделать все, чтобы катера с десантниками смогли прорваться к причалу Новороссийского порта. Немцы хотели прочно устроиться в Новороссийске. Со свойственной им обстоятельностью они возвели укрепления, особенно в прибрежной полосе, использовав колючую проволоку, выкопав траншеи с бетонными колпаками, установив мины. Первая и вторая линии окопов соединены ходами сообщения. Не забыты и убежища от бомбежек. Чуть поодаль снова доты, дзоты, ловушки и минные поля. Но не устояли сверхмощные укрепления перед моряками. Десантники прорвались в город, где каждое взятое ими здание становилось неприступной высотой. Гитлеровцы яростно сопротивлялись. Они стягивали подкрепления, окружая отдельные группы моряков. Надо помочь своим – подбросить боеприпасы и продовольствие. Наши самолеты идут на бреющем полете, идут под смертоносным дождем, сбрасывают вниз патроны, гранаты и продовольствие. Противник пускает в ход свою авиацию. Начинается бой. То один, то другой самолет, оставляя за собой длинный черный шлейф дыма, падает в море. Гибнут и наши. Тяжело терять товарищей и очень трудно снова и снова идти в бой. Но приходится. Невыспавшиеся, усталые летчики утратили привычное понятие – день, ночь…