Остальные фрагменты книги Н.С. Матвеева – http://crossroadorg.info/matveev-burev/

1

Передо мною лежат два объемистых тома. На их корешках поблескивают золотом слова: «Люди бессмертного подвига». Эта книга о тех, чьи имена, как символы отваги и мужества, навсегда вошли в историю наших дней. Многие из тех, о ком здесь написано, живы, некоторых уже нет; но сейчас они все рядом с нами.
Некоторые имена и фамилии знакомы любому. Например, Иван Дмитриевич Папанин. Кто не слышал о первой советской научно‑исследовательской станции «Северный полюс» на дрейфующей льдине? Кто не знает маршала Советского Союза Р. Я. Малиновского, или маршала В. И. Чуйкова, или дважды Героя Советского Союза С. А. Ковпака? Но наряду с ними в этот золотой список вошли и другие, о подвигах которых знают немногие. И это несправедливо. Ведь каждый из них заслуживает того, чтобы быть примером для молодежи, для тех, кто только вступает в жизнь. Перелистаем страницы… Мужественные лица людей, одетых в военную форму. Портрет и краткая справка. А ведь у них – моряков, танкистов, летчиков, артиллеристов, пехотинцев и партизан – своя неповторимая биография, схожая только в одном: все они настоящие герои, люди одного поколения, беззаветно любящие свою Родину.
Остановим свое внимание на этом портрете: плотный улыбающийся подполковник с небольшими усами и пристальным взглядом темных глаз. Это летчик‑штурмовик, дважды Герой Советского Союза Нельсон Георгиевич Степанян:
«Родился в 1913 г. в г. Шуша Азербайджанской ССР. По национальности армянин. Член КПСС с 1932 года. В Советской Армии с 1941 года. В годы Великой Отечественной войны уничтожил лично и в группе 53 судна противника. Награжден орденом Ленина и тремя орденами Красного Знамени. Героические подвиги славного сына советского народа навсегда останутся в памяти грядущих поколений».
Кто же он, этот мужественный человек, как он жил, каким он был и что мы о нем знаем, кроме этой скупой характеристики? Ведь есть и другие документы. По ним можно полнее восстановить облик этого человека.
Итак, начнем поиск. Перед нами папка с бумагами. Листаем уже пожелтевшие от времени документы: выписки из приказов, летные листы, рапорты, письма… На конвертах штампы разных городов: Москва, Минеральные Воды, Ереван, Ейск, отдельно лежит толстая пачка писем с одним и тем же обратным адресом – Баку, нефтеперегонный завод… Это письма Нельсону его товарищей нефтяников – в их дружной рабочей семье начался его жизненный путь, здесь он воспитывался и учился, здесь вступил в партию, с завода ушел в авиацию.
Значит, отсюда и надо начинать поиск, отсюда и потянется цепочка следов, ведущих к людям, знавшим Степаняна. Итак, в Баку…
…Пыхтящий автобус, лихо подскакивая на поворотах, резко тормозит на остановке. С трудом выбравшись из его переполненного нутра, мы очутились перед длинной стеной, за которой виднелись серебристые верхушки огромных нефтехранилищ. Недалеко от входа в проходную на стене барельеф; человек в военной форме, прямой нос, улыбчатые глаза. Внизу четкая надпись; «Дважды Герой Советского Союза Нельсон Степанян» и дата – «1913–1944 г.». Здесь помнят своего славного земляка и товарища. А если помнят, то будут рады рассказать о нем все, что знают.

2

Территории завода, кажется, нет конца. Со всех сторон высятся корпуса, чувствуется ритм напряженной работы. Даже как‑то неловко отрывать занятых людей от дела.
Высокий старик с седыми усами расчищает площадку перед небольшим обелиском. Подходим ближе: перед нами на овальном барельефе знакомые черты – Нельсон Степанян.
– Вы знали Степаняна?
– Нельсона? Конечно! – старик остановился.
– Какой он был, скажите…
– Какой? – переспросил старик и на минуту задумался. Как ответить на такой, казалось бы, простои и вместе с тем бесконечно сложный вопрос. До и прошла, пожалуй, почти треть века… Он беззвучно шевелит губами, словно ища наиболее точные слова, наконец, медленно говорит:
– Он был добрый. Что ни попросишь, всегда все сделает. Я тогда печником был, он и мне никогда помочь не отказывался. Хоти с тех пор сорок лет прошло, хорошо его помню: невысокий такой, худощавый парнишка в черной спецовке, всегда без кепки ходил. Степанам слесарем тогда работал, его многие знали. К нему все хорошо относились, а особенно мастер его – Виктор Иванович Циплаков. Нельсон одним из его любимых учеников был.
…1929 год. Уже много лет ходит Виктор Иванович Циплаков по этой дороге. В любое время дня и ночи он может пройти по ней с закрытыми глазами. Это дорога от его дома на завод, Да как не знать ему этой дороги! По иен он ходил еще вместе со своим отцом, старым потомственным нефтяником. Тогда Виктор был совсем мальчишкой, а завод принадлежал англичанам. С тех пор прошло много лет. Теперь он не шустрый паренек Витька, а Виктор Иванович Циплаков, один из опытнейших механиков на заводе. Сотни тысяч шагов проделал он от своего дома до мастерской. Он здесь знает любой поворот и любой пригорок, но сейчас, в 1929 году, почти каждый день приносит перемены. Правда, эти перемены начались недавно, только с тех пор, когда в Азербайджане утвердилась Советская власть. Действительно, много изменилось за эти семь лет, с 1922 года, когда молодой Азербайджан вошел в дружную семью советских республик…
Виктору Ивановичу есть что рассказать о родном заводе, многое здесь происходило на его глазах и сделано его руками. А если только подсчитать, сколько молодых рабочих он выучил, наверное, наберется несколько десятков. А он любит молодежь и может с гордостью сказать, что и молодежь отвечает ему тем же. Ведь не случайно, что он. Циплаков, создал на заводе в 1925 году первую комсомольскую бригаду. Но сколько еще надо сделать, сколько дел привести в порядок! Руки до всего сразу не доходят, но дойдут, обязательно дойдут.
Он входит на территорию завода, смотрит вокруг. Завод сомкнулся вокруг него, величественный и угрюмый. Огромные перегонные установки покрыты жирной копотью. Они маслянисто поблескивают. Лежат кое‑где собранные в кучи тронутые ржавчиной листы стали, обрезки труб, причудливо изогнутые куски длинной проволоки.
«Ничего, скоро мы здесь наведем порядок», – думает мастер.
Он идет дальше. Все окрашено в темные тона. Даже кирпичные стены цехов? – лаже пыльные выбитые стекла покрыты тончайшей пленкой застарелой копоти.
«И здесь будет светло и чисто, – продолжает размышлять мастер. – Дайте только время».
Широко открытые ворота слесарных мастерских тоже кажутся черными. В помещении днем стоит тусклый полумрак, который сразу же чернеет и сгущается, когда загораются покрытие копотью электрические лампочки.
Циплакова уже ждали. У входа переминался с ноги на ногу щуплый паренек, а рядом с ним терпеливо стояла спокойная черноволосая женщина.
– А мы вас уже давно ждем, Виктор Иванович! – обрадовалась она. – Вот племянника привела.
Парнишка застенчиво улыбнулся. Его большие темные глаза смотрели приветливо и внимательно.
– Ну что ж, посмотрим, какой из тебя рабочий человек выйдет. Пойдем в инструментальный. Пока будешь там.
Паренек послушно пошел за мастером.
Так началась трудовая жизнь Нельсона Степаняна.
Нельсон работал хорошо. Какой, кажется, был интерес в том, чтобы выдавать инструменты? Однако шестнадцатилетний паренек думал иначе: дело есть дело и его надо хорошо выполнять. Поэтому инструменты всегда были в полном порядке и под руками. А если кому‑нибудь нужна была помощь в любой работе все знали – Нельсон никогда не откажет.
Может быть, выдача инструментов была действительно не очень захватывающим делом, но уже тогда, в эти первые заводские дни, проявилась одна из черт характера Нельсона – стремление вкладывать во все какую‑то легкую, веселую добросовестность, находить удовольствие во всем, что бы ему ни приходилось делать.
«Серьезный парнишка, – одобрительно думал о Степаняне мастер, – недолго он в чернорабочих ходить будет».
Циплаков не ошибся. Нельсона буквально через месяц перевели из инструментального в слесарную мастерскую.
На заводе слесарям работы много: то один зовет, то другой. За день так по территории набегаешься, что ноги гудят. А еще и так бывало. Приходит мастер, говорит:
– Вот что, ребята, собирайтесь! Надо кубы чистить!
Нельсон всегда был среди тех, кто занимался этим не очень сложным, но малоприятным делом. Перегонных кубов много, больше десятка, температура в них до пятидесяти градусов жары доходит. В таком пекле надо в специальном костюме работать, а Нельсон работал в одной своей черной спецовке. Жара такая, что дышать нечем, и внутри куба особенно не развернешься, все‑таки тесновато.
Если честно сказать, не очень‑то многие любили эту работу – жарко, грязь, дышать трудно, – но Степанян никогда от нее не отказывался, лаже сам предлагал идти за других, особенно за тех, кто постарше.
Почему? Ведь не могла же ему действительно нравиться душная теснота куба? Почему же он шел первым? Наверное, именно потому, что работа эта была тяжелая и неприятная. Наверно, именно потому, что всякая трудность вызывала в нем какой‑то лихой азарт. Сейчас уже не сказать, когда впервые проявилась в Нельсоне эта черта, но она стала органической частью его характера, так же как и почтительное отношение к старшим по возрасту.
Он вообще был «человек с понятием» – всегда уважал старших, но и с молодыми был в дружбе. Нельсон был, что называется, свой парень. Он любил имеете с товарищами уйти под парусом в морс, туда, где дружелюбно подмигивал апшеронский маяк. Любил поплавать, позагорать. Любил погонять на велосипеде. Он даже однажды неплохо прошел в велопробеге, причем велосипед дал ему Виктор Иванович. Первым мчался посмотреть новую кинокартину, потанцевать, поспорить на диспутах.
У него было множество друзей – и ребят и девчат. Их привлекали к нему какая‑то теплота, внутренний такт и доброжелательность. Особенно эти качества ценили девушки, работавшие вместе с ним на заводе.
…Дни летели с необыкновенной быстротой. Если бы в сутках было не двадцать четыре, а сорок восемь часов, то все равно Нельсону не хватало бы времени. Еще бы: работа, учеба – ведь он учился в вечерней школе, а кроме того, надо и с товарищами встретиться и дома помочь, Только успеешь что‑нибудь сделать, глядишь – уже вечер.
Времени не хватало, но он не унывал, он был полон энергии, которая так пригодилась ему через двенадцать лет, когда он по нескольку раз в день садился в свой самолет, чтобы бить фашистов. Но Великая Отечественная война была еще далеко, и скромный темноглазый паренек жил обычной жизнью миллионов сверстников. И именно эта обычная жизнь исподволь и незаметно воспитывала то поколение, которое отстояло Родину в самой страшной из войн.
…Пожар начался, как всегда, неожиданно. Жирное коптящее пламя взметнулось из топки и опало, рассыпая жгучие малиновые искры. Мутная тускло‑радужная пленка нефти в отводных каналах задрожала, осветилась оранжево и словно нехотя зажглась. Потом потекли и загорелись загустевшие капли мазута. Огненные пряди словно стелились по земле, поджигая на своем пути все, что только могло гореть.
«Ловушка! – эта мысль как током ударила Нельсона. – Если огонь доберется до ловушек отстойников – конец!»
Он был прав. Если взорвутся бензиновые пары, с неба обрушится огненный дождь, и тогда от завода может остаться лишь черное пепелище и изуродованные, оплавленные скелеты установок.
Степанян схватил лопату и принялся яростно взбалтывать воду в канале. Но нефтяная пленка не хотела тонуть. Она выскальзывала из‑под лопаты и жидким пламенем уносилась прочь. Лицо Нельсона блестело от пота в отблесках огня и копоти. Как задержать огонь? Как сбить гудящее расползающееся пламя? Нельсон двумя сильными ударами лопаты перерубил паропровод. Обжигая руки, схватил его и отворачиваясь от страшного жара, направил струю сухого пара на огонь. Все заволокло розовым туманом и потонуло в шипении и треске. Нехотя стал утихать огонь…
Когда к Степаняну подбежали на помощь, обессиленное пламя уже корчилось в последние судорогах. Пожар был побежден.

3

Тридцатые годы – годы великого перелома. Партия призывает советский народ успешно осуществить первую пятилетку. Страна должна стать индустриальной во что бы то ни стало, и притом о кратчайший срок. Развертывается социалистическое соревнование, создаются ударные бригады, где каждый старается дать все, на что он способен. Всюду молодежь с энтузиазмом включается в жизнь страны. Их, молодых, интересует все: земля, вода, небо. Именно в эти тридцатые годы наша страна становилась крылатой. Наша авиационная наука уже могла сказать новое слово, могла осуществлять и практические задачи. Появилось много заводов, на которых открылись конструкторские бюро. Целая плеяда талантливых конструкторов – А. Н. Туполев, Н. И. Поликарпов и многие другие начали осуществлять свои творческие замыслы. Уже можно было с гордостью сказать, что у нас тоже есть свои, отечественные самолеты: пассажирские, истребители, штурмовики, тяжелые самолеты, в частности четырехмоторный АНТ‑6. Именно на этой машине наши летчики достигли Северного полюса. Тогда не было человека, который не знал бы имен Чкалова, Байдукова, Белякова, не говорил бы о полетах Громова, не восхищался бы мужеством полярных летчиков, спасавших челюскинцев.
Молодая страна подводила итоги первой пятилетки и уверенно намечала новые задачи. Итоги были успешны: вступил в строй мощный Днепрогэс, ледокол «Сибиряков» открыл Северный морской путь из Архангельска в Тихий океан, среди тайги и пустынь новые города и поселки зажглись тысячами огней. И все это было создано за небывало короткий срок руками обыкновенных людей. И огромная доля этого гигантского труда принадлежала комсомольцам. Это они, захватив с собой лишь небольшой чемоданчик или за‑пленный мешок, ехали осваивать новые земли и строить новые города. Это они, обыкновенные парни и девушки, воздвигали гигантские плотины, вырубали тайгу, рыли каналы, меняли лицо земли. Работы хватало на всех, скорее людей не хватало для грандиозных дел, которые предстояло свершить. Время неслось с бешеной скоростью, но люди работали еще быстрее, устанавливая неслыханные рекорды. Каждый мог найти себе занятие по сердцу, выбрав самое увлекательное для себя дело.
Именно тогда человек приблизил к себе небо и стал мечтать о звездах. Мечтали и взрослые и дети. Мальчишки строили модели и часами следили за их полетами, радуясь успехам и тяжело переживая аварии своих фанерно‑бумажных самолетов. Взрослые занялись небом всерьез, едва только наладили свои земные дела. Еще в 1923 году были организованы первые кружки по планеризму, а к 1933 году десятки тысяч людей приобщились к этому спорту мужественных и испытали непередаваемое, ни с чем не сравнимое чувство полета…
Нельсон тоже с детства мечтал о небе. Еще мальчишкой он мог целыми днями сидеть дома и строить модели. Он не замечал времени, и только сердитый голос отца отрывал его от клея и ножниц.
Он мог часами пускать модели с плоской крыши своего дома в Ереване, радуясь, когда маленький планер подолгу парил, как птица.
Летать – это счастье! Это он знал твердо, и еще он знал, что сам обязательно будет летать.
И когда прозвучал призыв IX съезда ВЛКСМ – «Комсомол – на самолеты!», «Дадим стране 150 тысяч летчиков!», – Степанян почувствовал, что, наконец его мечта становилась явью: бакинский аэроклуб объявил набор.
– Дядя Витя, я хочу летать! Дайте мне рекомендацию в аэроклуб, – прибежал взволнованный Нельсон к Циплакову.
Виктор Иванович не спеша вытер замасленные руки, внимательно посмотрел на паренька и спросил:
– А зачем тебе летать?
Or неожиданности вопроса Нельсон даже поперхнулся.
– Как зачем? – недоуменно пожал он плечами.
– А так. Я ведь тебя ясно спрашиваю: зачем тебе летать? За компанию, вместе с другими, или тянет в небо?
Вот он, оказывается, к чему клонит, Виктор Иванович! Да при чем тут компания? Только как рассказать ему о затаенных мечтах, что все время волнуют его воображение?..
…Летний день. Поло аэродрома. Теплый ветерок еле колышет траву. Пахнет разогретым маслом, бензином. А в кабине за штурвалом он, Нельсон Степанян, в комбинезоне и шлеме с огромными очками. Вше минута – и он поднимется в небо и поведет машину к далеким сиреневым горизонтам. И новая, необыкновенная жизнь откроется перед ним, жизнь, полная ветра, неба, простора. А может быть, он даже станет военным летчиком и ему доверят грозную боевую машину?..
– Что же ты молчишь? – спросил Циплаков. – Или слова не находишь?
– Не нахожу, Виктор Иванович, – честно признался Степанян, – не знаю даже, как вам объяснить… Тянет меня…
– Тянет, значит? – усмехнулся мастер.
– Тянет…
– Ну что ж, раз тянет, тогда другое дело. – Виктор Иванович внимательно посмотрел на Нельсона. – Ладно, заходи завтра, получишь рекомендацию.
– Дядя Витя! – в восторге крикнул Нельсон. – Да я…
– Ладно, ладно, будешь летать, помашешь мне крылышками. Беги, пилот!
И дядя Витя дал ему эту «путевку в авиацию», как несколько позже дал ему и рекомендацию в члены Коммунистической партии.
Чувствуя себя почти уже летчиком. Нельсон пытался и вести себя как подобает опытному воздушному асу – спокойно и невозмутимо. Но удавалось ему это плохо. В конце концов он был еще очень молод и просто не находил себе места, ожидая решения судьбы. И как всегда в таких случаях, время тянулось, как назло, медленно, того и гляди вообще остановится…
Наконец долгожданный день наступил. Для начала Нельсон должен был пройти врачебный осмотр. На медицинской комиссии тщательно осмотрели паренька: ничего, что он несколько худ, – здоровье отличное. Врач, строго посмотрев на Нельсона через очки, неожиданно тепло улыбнулся.
– Молодец! Годен!
Всего два слова, а для Нельсона они значат так много…
Перед началом занятий Степанян зашел в комитет комсомола и к Виктору Ивановичу – как‑никак он был его «крестным».
Циплаков внимательно выслушал Нельсона, одобрил – теперь можно идти спокойно.
Совмещать работу на заводе и занятия о аэроклубе трудно. Но по‑прежнему безотказным был молодой слесарь на работе, и примерным учлетом был он в аэроклубе, где совершилось приобщение Нельсона к одному из высших достижений цивилизации – способности летать.
На уроках истории авиации рассказывались волнующие эпизоды из жизни первых воздухоплавателей. А за стенами клуба кипела жизнь. Она требовала; учись, узнавай, действуй! Каждый день, не принесший знания и умения, – погибший день. Торопись, современник, ты должен много успеть!
И Нельсон торопился.
Занятия о аэроклубе целиком захватили его: история авиации, изучение самолета, мотора, пилотирование. Одна из заповедей, которую должен накрепко усвоить каждый будущий летчик, гласит; надо хорошо знать теорию, чтобы грамотно летать. И Степанян запомнил это на всю жизнь и старался усвоить всю летную премудрость как можно лучше. Пришлось ему заняться и парашютным спортом: ведь уметь быстро и правильно обращаться с парашютом необходимо каждому летчику.
…Первый прыжок. На мгновение плоть человеческая противится мысли, что сейчас нужно добровольно оторваться от надежной опоры и ринуться вниз. Но, как и всегда, препятствие замыкает в подсознании Нельсона механизм азарта, и, ломая себя, он прыгает.
Его охватывает знакомое каждому парашютисту ощущение, когда кажется, что все внутренности стремительно подымаются вверх, вот‑вот вырвутся, и тут резкий толчок, над головой вспыхивает упругий купол парашюта, и почему‑то обязательно хочется петь и кричать, возвещая миру, что ты благополучно опускаешься на землю…
Нельсон учился прилежно. Он даже ушел из дома тетки, где он жил до сих пор, и переселился в общежитие так больше оставалось времени на учебу.
…Итак, экзамены по теории сданы. Теперь учлетов делят на группы, во главе каждой инструктор. Наступило время, когда учлеты сами наконец‑то поднимутся в небо. Начнут летать. Однако не сразу можно сесть на настоящую машину. Сначала надо пройти основательнейшую подготовку на земле, изучить все повадки самолета.
Степаняну думалось, что он знает У‑2 до последнего винтика, по оказалось, что это не так. Этот безотказный самолет, созданный конструктором Поликарповым, знаком многим поколениям летчиков. На нем в мирное время учились во всех аэроклубах, а в войну У‑2 стали боевыми машинами и действовали как легкие бомбардировщики. И хотя не было на У‑2 никакой бронезащиты, их экипажи не раз показывали чудеса храбрости. Но не только как легкий бомбардировщик использовался этот маленький самолет – он был и самолетом связи. Сколько фронтовиков ждали «кукурузник» с бесценным грузом писем, которые несли им вести и тепло из родного дома!

В 1944 году У‑2 переименовали в ПО‑2 в честь создавшего его конструктора Поликарпова, и, наверное, когда‑нибудь наступит тот день, когда этому скромному самолету поставят памятник благодарные авиаторы, как, наконец, поставили его собаке, верному другу медицины, на котором выучились многие поколения орочей…
Первый полет… Самое главное – все сделать правильно, только бы не ошибиться, а то инструктор отстранит от полета.
…Собственно говоря, для Нельсона это было значительно больше, чем первый полет. Это было свершение Мечты с большой буквы. Это был момент, когда нужно было вложить в движение рук и ног и весь свой опыт, и всю свою волю, и весь свой характер. Учлета Степаняна готовили к первому полету ровно столько, сколько полагалось по расписанию занятий. Но до этого его готовило все, с чем ему приходилось сталкиваться, его готовило все его окружение.
Разумеется, он не думал об этом, тем более в таких выражениях. Он был простым, скромным парнем. Он лишь старался сделать все как можно лучше и четче. Но зная его характер и людей, среди которых он вырос, мы получаем уравнение без неизвестных с однозначным решением.
…Все прошло хорошо – инструктор доволен. Потом было много полетов, но самый ответственный – это когда первый раз летишь один, без инструктора. Неизвестно, кто больше волнуется: инструктор или учлет.
Наконец наступили последние экзамены – их принимает строгая комиссия, но, кажется, она удовлетворена. Довольна комиссия и учлетом Нельсоном Степаняном.

4

Итак, Нельсон окончил аэроклуб, но этого ему было недостаточно. «Только уметь летать – мало, нужно уметь воевать на крыльях», – говорил Степанян. И снова товарищи помогали ему осуществить заветную мечту По просьбе завода в декабре 1933 года ЦК КП(б) Азербайджана направило Нельсона Степаняна в Батайское училище Гражданского воздушного флота.
Теперь нам ясно, почему так много писем с бакинским штемпелем получал Нельсон, почему так часто он вспоминал свой родной завод и почему десять лет спустя, в самые первые минуты, когда он приехал в Баку в 1943 году, уже будучи Героем Советского Союза, он стремился увидеть своих товарищей по заводу.
Следы из Баку ведут нас в Батайск – туда, где начался новый период жизни Степаняна.
…От станции Батайск идет дорога, хорошо знакомая многим молодым парням. Именно по этой дороге они пришли в авиацию. Вместе с другими курсантами прошел по ней и паренек из Баку – Нельсон Степанян. На станции Степаняна и других будущих курсантов встретил представитель училища. Грузовая машина за несколько минут промчала их через зеленый Батайск. Вот и авиационный городок, где расположилась Первая батайская летная школа. Городок небольшой, в нем не так уж много зданий: административные корпуса, общежития, учебный корпус, магазины. Но весь он не только красив, он какой‑то уютный и приветливый, даже несмотря на то, что входят в него лишь по пропускам. Проверяют всех. Люди, живущие в этом городке, должны заниматься делом, у них должно быть свое определенное место и должность. Есть даже и такая четко обозначенная в пропуске: «Жена начальника школы».
Автобус остановился недалеко от ворот. Тщательная проверка документов, и Нельсон вошел на территорию школы, которая должна была сделать из него настоящего пилота.
Все вновь прибывшие взволнованы: еще бы, надо заново пройти строгую медицинскую комиссию, куда более строгую, чем в аэроклубе. А вдруг забракуют? Нельсон тоже волновался, как и все, но надеялся, что все обойдется. Действительно, через несколько дней ему сообщили: он принят в училище. Теперь он курсант.
Всех новичков переодели в форму, и сразу люди преобразились – подтянутые, строгие. Даже лица у парней стали другие: счастливые и какие‑то значительные.
Степаняну понадобилось немного времени, чтобы почувствовать себя легко и просто среди новой обстановки и новых людей. Такой у него бил характер – легкий и уживчивый, а его приветливость и веселый смех сразу привлекали к нему сердца, где бы он ни находился.
Поселили его в общежитии вместе с другими парнями, такими же молодыми, здоровыми и веселыми, как и он. Общежитие хорошее и светлое. В комнате подчеркнутый воинский порядок. Всюду стерильная чистота. Командир роты провел первый наглядный урок: показал, как надо заправлять койку, где держать сапоги. Во всем видны четкость, порядок и слаженность.
Первый день пролетел незаметно. После ужина курсанты вышли на прогулку по территории.
Пожалуй, самое внушительное здание – учебный корпус. Он центр всего городка – в нем всегда кипит жизнь. До позднего вечера здесь слышны голоса курсантов, по субботам и воскресеньям здесь, в клубе, собираются жители городка, смотрят кинофильмы, слушают беседы, а на площадке перед клубом звучит музыка и раздастся смех. Если посмотреть на учебный корпус сверху – а каждому из курсантов приходилось это делать много раз, – он построен в виде буквы «Т». Неизвестно, специально ли планировал так архитектор проект здания или это случайность, но получилось здорово! Ведь «Т» знакомо каждому летчику – это сигнал посадки: «Приземляйся – все спокойно!..»
Жизнь в городке налажена четко. День загружен до предела. Занятия начинаются с 9 утра, а до занятий надо успеть многое: сделать физзарядку, выслушать политинформацию, позавтракать. После завтрака все строем идут в учебный корпус.
Начинаются занятия с теории по специальности, потом общеобразовательные предметы, военная подготовка. Из школы должны выйти всесторонне образованные люди, подготовленные практически, теоретически и физически. Физической культуре и спорту здесь придают большое значение. Не зря в городке есть и стадион и беговые дорожки и часто проводятся соревнования, чем Нельсон был очень доволен. Он с детства любил спорт: подтянуться на турнике, пробежать по гаревой дорожке, попробовать свою силу на кольцах… Кольца! Степанян не мог удержаться от невольной улыбки.
…Это было еще в Ереване, где он жил со своими родителями в маленьком домике на улице Екмаляна. Таких домов и двориков в Ереване тогда, в двадцатых годах, было много. Кривые улицы, низкие стены, сложенные из камней и глины, прятали дома с плоскими крышами. Конечно, не все улицы и дома выглядели так неприглядно, были и другие постройки, но дома с плоскими крышами и маленькие дворики встречались на каждом шагу. В наши дни даже трудно поверить, что этот красивый город и есть та грязная Эривань, которую некогда называли «глиняным городом».
Нелик вместе с товарищами устроили во дворе турник, где они «развивали мускулатуру». Решили провести соревнование, кто лучший.
– Но ведь еще нужны кольца, – безапелляционно сказал вихрастый Ашот, считавшийся главным авторитетом, – без них никак нельзя!
И кольца достали. Их повесили на перерезанной пополам толстой веревке, которую Нелик принес из дома. Проверили – веревка надежная, выдержит. Спортсмены работали вовсю, показывая чудеса ловкости и силы. Ашот беспристрастно судил. Нелик старался, он с упоением старался сделать упражнение, которое известно под названием «крест». Вот сейчас получится, сейчас, еще одно усилие…
– Это еще что! Что вы наделали!!! – Мать Нелика, грубо нарушив все спортивные правила, ворвалась на спортплощадку. – Моя веревка! На чем теперь я буду сушить белье?!
Участники соревнования позорно бежали, предоставив незадачливого гимнаста незавидной участи: веревка, хотя и разрезанная, была достаточно прочной и ощутимой…
Давно это было, а помнил он все, как будто случилось вчера…
Сейчас он займется спортом как следует, найдет и для этого время, хотя нагрузка в школе большая, здесь нельзя учиться, рассчитывая на авось, на подсказку товарищей; летать – дело серьезное: оценку ставит не преподаватель, а сама жизнь. Все в порядке, все в сохранности, можешь найти выход из любого положения – это пятерка, а других отметок в авиации просто быть не может.
Нельсон с жаром взялся за учебу, не жалел времени и сил, чтобы постигнуть сложную науку. В этом‑то и была главная черта его характера – если делать, так делать на «отлично». И он считался одним из лучших курсантов.
Каждое лето курсанты проводили в лагерях: или в Кулешовской, или в Азове. Ведь надо совмещать теорию с практикой – зимой‑то из‑за погоды летать не приходилось.
В школе снова пришлось пройти наземную подготовку, как это было и в аэроклубе. Потом летали с инструктором, и только после контрольного полета было дано разрешение лететь самостоятельно. После полетов по кругу постепенно начали выполнять фигуры пилотажа. Техника пилотирования необходима для маневра, от умения летчика поражать цель зависит многое. Нельсон не отставал от товарищей, а даже выполнял все задания лучше многих – инструкторы им были довольны: из парня наверняка выйдет толк. И они не ошиблись – Нельсон Степанян закончил училище на «отлично» и остался в нем инструктором.

5

Когда он прочел приказ, сначала даже не мог поверить своим глазам. Казалось, только вчера трясся от волнения, думая, возьмут или не возьмут его в аэроклуб, и вот – пожалуйста: инструктор Степанян. Нет, это было непостижимо. Он, Нельсон Степанян, будет учить летать других! Сможет ли? Конечно, проще было бы сказать себе: начальству виднее. Но он привык тщательно проверять себя, как проверяешь самолет перед вылетом.
И он сказал себе: ты сможешь. Должен суметь! Перед ним была еще одна трудность, которую нужно было преодолеть. Трудность двойная, ибо только вчера еще он был учлетом, а за каждым его словом и поступком сегодня будут следить десятки глаз, отыскивая неуверенность в себе. И как всегда, трудность зажгла в нем азарт. Он почувствовал, что все будет в порядке.
Конечно, учить молодежь нелегко. Самое главное – найти правильный подход к каждому, расположить его к себе. А для этого надо знать характер курсанта, правильно определить его возможности. Нужно быть не только требовательным, но и заботливым. Молодежь очень чутка, она не терпит фальши, и только тогда можно завоевать ее доверие, если идешь к ней с открытой душой.
Нельсон как‑то сразу нашел правильный подход к своим ученикам, хотя сначала очень волновался.
Он не уставал объяснять по нескольку раз одно и то же, никогда не повышал голоса. Но если Нельсон видел, что его слушают невнимательно, тогда он замолкал, в глазах вспыхивали сердитые огоньки и лицо сразу становилось суровым. Но это бывало очень редко – объяснял он так интересно и просто, что курсанты слушали его затаив дыхание. Они любили своего инструктора и даже не хотели летать, если его замещал другой. А Степанян тоже крепко привязался к своим ребятам. Теперь он часто вспоминал своего учителя – мастера Виктора Ивановича Циплакова – дядю Витю, как он его называл. Когда Нельсон шестнадцатилетним парнишкой пришел на завод, Циплаков тоже не уставал объяснять ему и его товарищам азы рабочей науки. Бывало, что и он сердился на ребят, но ненадолго. Он любил повторять: «Правильная пословица: вместе тесно, врозь скучно». Вот и Степанян теперь не мог без своих учеников, и они ему платили взаимностью. Много времени и души уделял он им, но была у него еще и другая привязанность.
…Душно. Очень душно. И с каждой минутой становится все тревожнее, и даже сжимается сердце. Стало совсем темно, хотя до ночи еще далеко и как‑то странно тихо. Идет гроза. Пока она еще далеко, но вот‑вот нагрянет и сюда, в этот маленький городок, и заставит все живое бежать и прятаться куда придется. «До чего сегодня некстати эта гроза, – девушка захлопывает окно. – Только собрались идти на танцы!» В зеркале отражается ее ладная фигурка в простеньком светлом платье. Чуть раскосые голубые глаза смотрят сердито, на миловидном лице недовольство. Еще бы, так все хорошо складывалось: вечер выдался свободный, сегодня отметили хорошую работу ее звена, и теперь на самолете гордо развевается голубой вымпел, и еще, что тоже не менее приятно, к ней опять подходил этот черноглазый инструктор и интересовался, пойдет ли она сегодня на танцы. А тут этот дождь, как назло. Девушка подходит к окну и внимательно всматривается в темное небо. «Разве кто пойдет на площадку в такую погоду? – размышляет она. – Конечно, нет. Вот подожду немного, дождь пройдет, и можно будет просто так выйти пройтись».
В комнату порвалась стайка девчат.
– Ты что одна здесь сидишь, скучаешь? А мы за тобой. Иди скорей, тебя там внизу кавалер дожидается, – разом затараторили они, наполнив комнату смехом и шумом.
– Какой кавалер? – недоверчиво спросила Фира.
– Как будто ты не знаешь, – рассмеялась Ирина, – а с кем сегодня договаривалась на танцы идти?
Фира покраснела. Вот так всегда с ней – и не подумает, что можно говорить, а что нельзя.
– Возьми мою косынку! – Ирина быстро сняла ее с головы. – Тебе ведь она очень идет. Голубая, как раз к глазам!
Не спрашивая, она накинула яркую ткань на темные волосы подруги. Вот всегда она такая, Иринка, разве можно на нее сердиться!
Фира невольно улыбнулась.
– Скорее, скорее! – торопили ее девушки. Еще бы! Свидание!
Фира выходит из дома и медленно идет по улице, но глядя по сторонам. Она идет по своим делам, ей оглядываться не к чему.
– Фира, Фирочка! – слышит она у себя за спиной знакомый голос… Это, конечно, Нельсон. Идет, торопится. От дождя блестят его волосы, он, как всегда, без головного убора. Наверное, он уже давно ее ждет, плечи и лицо совсем мокрые.
«Конечно, он не скажет, что долго меня ждал», – думает девушка. Словно прочитав ее мысли, Нельсон встряхивает головой, да так, что брызги летят во все стороны.
– Вы что, грозы испугались? – улыбается он. – А я вас уже давно жду, даже соскучился. Думал, если еще десять минут не придете, то пойду за вами в общежитие. Только собрался, а вы тут…
Фире приятно, что Нельсон не боится сказать ей, что он соскучился, не боится признаться, что долго ее ждал, а особенно нравится то, что он говорит так, будто они знакомы уже очень давно.
– Ну и правильно бы сделали, если бы зашли за мной, – серьезно говорит девушка. – Дождь‑то какой льет. Вы же совсем промокли! Пошли к нам. Я живу вместе с Ирой, а ее вы хорошо знаете.
Фира жила в большом корпусе с мрачным названием «Дом одиночек». Это название осталось еще с тех пор, когда здесь жили холостяки и прочно неустроенные личности, но сейчас во всем доме таких одиночек не нашлось бы и полусотни, зато семейных хватало.
В комнате было тесно: шла оживленная девичья беседа. Все замолчали, увидев гостя, но Нельсон не растерялся.
– Кто меня еще не знает – Степанян Нельсон, – представился он. – А лучше – просто Нельсон.
Уже через минуту он чувствовал себя среди девчат как дома, вот он уже с кем‑то шутит, с кем‑то перебрасывается острым словом, рассказывает веселую историю, все смеются, и веселее всех смеется Нельсон.
С этого дня он стал частым гостем в «Доме одиночек», в маленькой комнатке на втором этаже, и девушки уже не раз шептались, что скоро, наверное, у Иры будет другая соседка.
Не раз уезжали Фира и Нельсон в Ростов, проводили там целые дни, ходили в театр, долго гуляли по улицам, загорали на пляже или просто сидели на берегу Дона.
Они никогда не ссорились – у Нельсона легкий характер, с ним Фире всегда было хорошо и просто, хотя однажды произошел случай, когда она очень рассердилась. Правда, потом они с Ирой долго смеялись. Это было очень давно, бесконечно давно, когда они с Нельсоном еще не были знакомы, хотя на этого веселого, подвижного парня с приветливым лицом и большими темными глазами она уже обратила внимание.
А тот самый случай произошел в лагерях, летом, в Кулешовской, когда все были на ученьях. Они тогда состояли в одной эскадрилье, ведь Фира техник по эксплуатации самолетов и их палатки стояли друг против друга. Фира жила вместе со своей подругой. Ирина – занозистая девчонка, язык как бритва, и чаще всего она оттачивала его на своих соседях. Отчитывала их за неаккуратность – то вещи у них не в порядке, то забудут что‑нибудь на улице, – в общем всячески их воспитывала. Ребята сначала отшучивались, потом перестали отвечать. Однажды в свободный день девушки занялись хозяйством: выстирали свои вещи, повесили их сушить на веревку, протянутую внутри палатки. Потом затеяли генеральную уборку – вытряхнули на койки разные вещи, часть положили на стол…
Уборка была в самом разгаре, когда прибежали подруги звать девушек в кино.
– Придем – все приберем, – решила Ирина. – У нас время будет, фильм не поздно кончится.
Фира пыталась протестовать, но энергичная подруга не стала слушать.
Когда девушки вернулись в лагерь, то не поверили своим глазам. Еще издали они увидели, что возле их палатки собрался народ. Они ускорили шаги.
Полотнища их палатки были высоко подняты, в центре вкручена большая лампа. Яркий свет освещал внутренность их дома, дикий беспорядок был представлен на всеобщее обозрение. На столе среди разбросанных вещей лежал белый лист, на котором чернели буквы:
«Равняйтесь на самых аккуратных».
Это была любимая фраза Ирины!
Девушки, путаясь в веревках, старались опустить полотнище, но узлы были затянуты прочно.
– Не нужна ли наша помощь? – перед Фирой возник Нельсон. – А то мы по‑соседски с удовольствием.
В его глазах прыгали веселые чертики, и Фире сразу стало ясно, кому они были обязаны своим конфузом.
С тех пор Ира перестала воспитывать своих соседей, вообще не замечала их. Фира тоже рассердилась. Но вскоре мир был восстановлен.
Кажется, все это было очень давно, а на самом деле прошло лишь несколько месяцев. Теперь уже стало привычным, что все свое свободное время Нельсон проводил с этой скромной девушкой, которую многие знали и ценили за четкую работу. И поэтому, когда они вместе поехали в Москву в дом отдыха (их обоих премировали этой поездкой за хорошую работу), а вскоре и поженились, ни для кого это не было неожиданностью.

6

…В Москве в небольшой скромной квартире в Измайлове живет женщина… Тридцать лет прошло с тех пор как она впервые встретилась с темноглазым инструктором из Баку – Нельсоном Степаняном. Тридцать лет – огромный срок, много событий произошло за это время, большой жизненный груз за ее плечами. Многое за это время забылось, человеческая память – ненадежный инструмент. Но есть у каждого человека что‑то такое, что остается навсегда. У Фиры Михайловны Гринштадт тоже есть свое заветное – это память о муже. Хотя слово «память» не совсем точно. О Нельсоне Степаняне она говорит как о живом, причем это получается совершенно естественно и непринужденно.

– Расскажите о вашем муже, – попросили мы. – Какой он?
– Какой?! – переспросила она. – Он добрый, он очень добрый. Добрый и веселый.
И нам сразу вспомнился старый печник с нефтеперегонного завода. Он тоже выбрал именно эти слова.
– Его все любят за доброту и отзывчивость, а также за прямоту и честность. И таким он был всегда.
Фира Михайловна задумалась…
…После возвращения в Батайск Фира недолго жила в «Доме одиночек». Молодую семью перевели в другой корпус, где жил комсостав. Там в маленькой комнатке началась их жизнь. На большой тахте, занимавшей половину комнаты, – «посадочной площадке», как, смеясь, называл ее Нельсон, часто сиживали гости. Играли в шахматы, спорили, шутили. Фира настолько привыкла, что у них каждый день бывают люди, что всегда делала хозяйственные покупки из расчета не на двоих, а троих или четверых. Такая хорошая, дружеская атмосфера была в этом доме, что товарищи Нельсона, даже и не очень близкие, охотно шли сюда. Шли просто на огонек, шли, чтобы поделиться новостями, шли с радостями и горем. Знали, что здесь каждому будут рады, каждого поймут. Ключ от комнаты Степанянов лежал на видном месте, и каждый мог войти, не дожидаясь хозяев.
Нельсон был очень гостеприимен. Когда жена задерживалась на работе, а у техника дел много, он сам занимался хозяйством и готовил обед. Особенно отменно у него получались голубцы. Это было его фирменное блюдо, и он им очень гордился.
Кроме домашних дел, у него было много и общественных обязанностей. Нельсон – профорг, и очень строгий: все ведомости у него всегда в полном порядке, а членские взносы он сдавал одним из первых. Правда, нигде не значится, что за иных своих забывчивых подопечных профорг иногда платил сам.
– Знаешь, Фирочка, у Бориса сейчас нет денег, – смущенно говорил он, – я за него заплатил, он потом отдаст. Да и вообще ему, наверное, надо бы предложить до зарплаты, надо парню помочь!
И Нельсон предлагал деньги взаймы и делал это так просто и хорошо, что человек никогда не чувствовал себя смущенным.
Вот за эту доброту, отзывчивость и деликатность и уважали его товарищи и тянулись к нему душой.
А ребятишки, те просто не давали Нельсону прохода. Они ждали его возвращения домой: вдруг он сегодня выйдет со своим велосипедом? Тогда все в порядке: он покатает всех – кого посадит на багажник, кого на раму. Ребята уже заранее устанавливали очередь, чтобы никому не было обидно, и строго следили за ней. И вообще они любили этого веселого и сильного человека, ровного и приветливого, который всегда найдет минутку, чтобы поговорить с ними или пошутить. Здесь, в городке, где вся жизнь была связана с авиацией, все мальчишки мечтали стать летчиками и невольно подражали старшим. Нельсон Степанян среди ребят считался вполне достойным подражания.
Но далеко не всегда бывал Нельсон ласков и мягок. Его видели и суровым и резким, и никогда он не прощал лжи, подлости, нетоварищеского поступка.
Тут уж он не щадил и друга – скажет ему все, что думает. Так же прямо в лицо высказывал он горькие истины и начальству и искренне удивлялся, если кое‑кто из друзей намекал, что следовало бы быть дипломатичнее.
Но на него, как правило, долго не сердились. Он был настолько справедлив и настолько требователен сам к себе, что обида казалась просто неуместной.
Поэтому‑то так много людей с удовольствием проводили время в его обществе, и не только у него дома. Степанян любил ходить на охоту, в степи и к озерам, стрелять диких гусей, и у него всегда находились попутчики. У Нельсона было одноствольное ружье, у большинства двустволки, но, как правило, он всегда приходил с трофеями, оставляя попутчикам охотничьи рассказы. А весной, когда Дон разливается и вода доходит почти до самых домов. Нельсон, надев высокие сапоги, удил рыбу.
Жизнь была наполнена до краев: любимая работа, любящая жена, товарищи, ученики.
Для курсантов их инструктор Нельсон Степанян был неопровержимым авторитетом. Ведь для каждого из этих парней, да и вообще для каждого, кто мечтает о небе, первый самостоятельный полет запоминается на всю жизнь. Это неповторимое чувство, когда самолет разбегается, отрывается от земли и во всем теле появляется какое‑то необъяснимое ощущение легкости. Где‑то внизу раскинулись квадраты полей, пестрые кучки домов, темная щетина леса. Голубыми ленточками тянутся речки, завязываясь в светлый узел озера. Послушная машина подчиняется каждому движению руки. Если еще немного взять на себя ручку и увеличить обороты, то самолет поднимется к облакам. Человек чувствует, что у него появились крылья. И испытать все это курсанту помог его инструктор, старший товарищ, который отвечает за каждое его движение и мысленно переживает с ним каждое мгновение полета.
А для Степаняна каждый новый оперившийся птенец – гордость и радость: ведь он вкладывает в своих учеников частицу самого себя.
Конечно, приятно подготовить еще одного пилота, передать ему мастерство, но Нельсон никогда не бывает доволен собой. Он сам должен еще многому учиться, и он поступает на минераловодские курсы высшего пилотажа.
Прощай, Батайск! Степаняны переезжают в Минеральные Воды. Теперь здесь будет их дом, здесь надо налаживать жизнь всерьез. Сняли полдома у приветливой хозяйки. Хорошо, что хозяйка пожилая и обходительная – она сможет помочь молодой женщине. А помощь ей теперь очень нужна – ведь у Степанянов родился сын. Нельсон счастлив – сбылась его мечта – теперь в доме есть еще один мужчина. И он всячески старался помочь жене: купал малыша, вставал к нему ночами, возился с ним. По нескольку раз и день забегал домой, чтобы посмотреть на мальчика. Теперь, кажется, у него есть все, о чем он мечтал. И Нельсон со страстью отдается работе. Он летает днем и ночью, в любую погоду. На занятиях показывает образцы высшего пилотажа.
– Летаю нормально. Говорят, неплохо! – обычно отвечал он на вопросы о своих полетах.
Действительно, летает он «нормально»… Был однажды такой случай. Нельсон начинает показ пилотажа. Левый мелкий вираж, правый мелкий вираж, левый глубокий вираж, правый глубокий вираж, мертвая петля, боевой разворот. Переворот, петли, штопор, пике. Наконец машина пошла на посадку. Пора выпускать шасси. Но что это? В механизме правого шасси что‑то испортилось. Сначала Степанян попытался исправить механизм. Ведь пока самолет в воздухе, пока в баках есть бензин – еще есть надежда. И Нельсон начал борьбу.
Он не испугался, нет. Просто все в нем сосредоточилось на этом проклятом шасси, которое никак не желало встать на свое место.
Он начал проделывать фигуры высшего пилотажа, надеясь, что встряска поможет заевшему механизму сработать, но на приборной доске по‑прежнему упрямо мигал красный огонек – «нога» не выходила.
Разумеется, Степанян знал, чем может грозить посадка с неисправным шасси, он был слишком хорошим пилотом, чтобы не представлять себе этого.
Разумеется, он знал, что такое аварии. Он уже видел их. Что ни говори, а небо – это не мягкая лужайка. Он знал, что с ним может случиться через несколько минут, когда все‑таки придется идти на посадку, потому что уже кончается бензин. Разумеется, знал он, что и таких случаях полагается прыгать с парашютом. Но знал и то, что неуправляемая машина может рухнуть вниз, на людей, не подозревающих об опасности.
И он решил сажать машину. Решил без колебаний, без ощущения своего геройства. Решил просто потому, что такое решение было для него естественным, вытекало из его характера, из десятков характеров всех тех, кто так или иначе помогал ему превратиться из мальчишки в летчика.
Он весь одеревенел от напряжения. Он так физически отчетливо ощущал неисправность шасси, словно не самолет, а он сам потерял ногу. Ну, пора. Уже окраина города. Скоро аэродром. Нельсон видит внизу суетящиеся фигурки. Это его товарищи, летчики. Они‑то все понимают и волнуются за него. Со страхом и надеждой наблюдают за неравным поединком человека и машины…
…И все же человек победил. Степанян выключил мотор, перевел самолет на планирование и виртуозно посадил его… на одну выпущенную ногу и консоль крыла.
Со всех сторон к нему бежали люди. А он смущенно улыбнулся и, как всегда, на вопрос о полете ответил:
– Ничего, летал нормально…
Фира хорошо помнит тот день. Тогда она долго ждала мужа. Несколько раз подходила к двери, выходила на улицу. Видно, сердце чуяло, что у Нельсона что‑то случилось. Только плач маленького Вилика на минуту заставлял забывать о тревоге. Фира Михайловна спешит к сыну. Он темноглазый и кудрявый, каким был и его отец. Фира невольно улыбается: когда она впервые познакомилась с родителями мужа, они показали ей семейный альбом. Среди фотографий она обратила внимание на хорошенькую девочку.
– Какое прелестное личико! Кто эта девочка? – восхитилась Фира.
Все засмеялись.
– Эта девочка – твой муж Нельсон. Его в детстве все за девочку принимали. – объяснил отец.
Трудно было поверить, что энергичный лысоватым мужчина с волевым подбородком к кудрявая девочка на деревянном коне – один человек.
Фира Михайловна прислушалась. На улице слышны были голоса и чей‑то звонкий смех – Нельсон идет. Она никогда не ошибалась, и не только она. Кто хоть раз слышал, как смеется Нельсон Степанян, никогда его смех не путал ни с чьим.
Действительно, дверь отворилась, на пороге появился улыбающийся Нельсон.
– Здравствуй, Фирочка! Как Вилик? Все в порядке? У меня тоже все хорошо. Собирайся, сейчас пойдем. Нас Борис ждет. Не задерживайся, нельзя людей обижать.
Вот он, Нельсон, всегда такой: быстрый, решительный, если дал слово, обязательно сдержит. Как бы он ни устал, каким бы трудным ни был день, если обещал к кому‑нибудь прийти или что‑нибудь сделать, ни за что не подведет. Фира быстро одевается, хозяйка, как всегда, соглашается посидеть с мальчиком. Степанянов уже ждут – еще бы, ведь Нельсон сегодня герой дня, о нем говорят все. Фира молча слушает – не зря у нее было так тяжело на душе. После сегодняшнего полета она могла вообще больше никогда не увидеть мужа. Нельсон посмотрел на ее взволнованное лицо, нагнулся к ней и привычно пошутил, как всегда шутил перед полетами:
– Если мой полет вдруг прекратился и не слышно звука мотора, ты не волнуйся. Это не значит, что я разбился. Ты же знаешь, я не могу долго быть без людей, поэтому прекращаю полеты, чтобы встретиться с товарищами. Прислушайся хорошенько, и ты услышишь мой смех. Ведь от нашего дома до аэродрома всего несколько километров…
За этот полет Нельсона потом наградили значком «Отличник Аэрофлота». Немного позже он был награжден значком мастера воздушного полета «300 тысяч километров».
Никто не знает, как сложилась бы дальнейшая судьба летчика. Ясно одно, он всегда бы был в авиации, но запомнившийся каждому советскому человеку день 22 июня 1941 года повернул судьбы по‑своему…

7

Этот день, солнечный и веселый. Нельсон начал в привычном ритме четко налаженной жизни: надо сделать несколько обычных домашних дел, а потом предстоит прогулка с сыном Виликом. Интересно видеть их вместе: плотного, с энергичными движениями Нельсона и маленького подвижного Вилика. Они очень похожи друг на друга жестами, манерами, и у обоих совсем одинаково вспыхивают в глазах веселые огоньки, когда они смеются. Нельсон не жалеет времени на сына – каждую свободную минуту он старается провести с мальчишкой. Он даже решил открыть новый счет, о котором он и сообщил, смеясь, жене:
– Знаешь, Фира, у нас, летчиков, идет счет на километры налетанные, а я сейчас открою счет Вилику на нахоженные километры. Как ты думаешь, сколько мы их вместе с ним находим за ближайшие три года? Наверное, сот шесть набежит?
Фира только улыбнулась в ответ. Нельсон всегда что‑нибудь выдумает оригинальное.
– Итак, объявляю сегодняшний день 22 нюня 1941 года исторической датой, – продолжал шутить Нельсон. – Мы с сыном начинаем первый километр.
Степанян оказался прав. Этот день действительно вошел в жизнь человечества как историческая дата.
Радио принесло миру весть о том, что гитлеровская Германия вероломно напала на Советский Союз. Уже пролилась первая кровь на кашей земле, уже рвались первые бомбы, и первые беженцы толком не понявшие, что же произошло, уже покидали обжитые места.
Все изменилось вокруг. Война успела наложить свою печать на всех и все. То, чему раньше не придавалось значения, неожиданно стало главным и важным, а важное отошло на второй план. Главное – это все, что связано с войной, а остальные дела, мысли и чувства оказались второстепенными и ненужными.
…Радиопередачу первой услышала Фира. Сначала она не могла понять, о чем идет речь. Слишком уж все казалось невероятным. Все так же светит солнце, все кругом спокойно и радостно, и не может быть, что эти страшные слова, которые она слышит, – правда. У нее не было сил подняться и пойти позвать мужа.
Но он уже все знал. Ей не надо было видеть его лица, она это поняла по тому, как он рывком открыл дверь.
– Война началась. Я к военкому. – лаконично сказал он, надевая фуражку. Фира стояла неподвижно. Она не собиралась удерживать мужа, да это было бы бесполезно…
С того мгновения, когда он услышал это короткое и страшное слово «война», вся жизнь для него сконцентрировалась в таком же коротком слове «фронт». Он даже почти не испытывал иных эмоций, кроме страстного и острого желания очутиться там, впереди, где враг. Ему не нужно было менять себя, перестраиваться. В конце концов он был летчиком, и этим будто бы сказано все.
У Нельсон» появилось мучительное физическое ощущение нарушенной гармонии мира. Он формулировал его для себя как несправедливость, зло, с которым нужно бороться сразу, сейчас, немедленно.
…У военкома уже толпился народ. В первых рядах Нельсон увидел летчика Михаила Клименко, который что‑то горячо доказывал военкому. Тот протестовал. Степеням пробился через толпу взволнованных людей к стал рядом с товарищем.
– Зачислите нас в состав «летающих на фронт», – упрямо твердил Нельсон.
– Не имею права. Вы не имеете опыта военного летчика. Есть приказ – гражданских летчиков не брать. – отбивался военком.
Но я же имею большой опыт как летчик. – настаивал Степанян.
– Есть приказ не брать. Не могу, – военком был непреклонен.
Однако Нельсона трудно было переспорить. Он приводил множество аргументов, уговаривал военкома и даже прибегнул к такому запрещенному приему – напомнил военкому о том, что они давно знакомы. По‑видимому, доводы, выдвигаемые Нельсоном, были достаточно вескими, и ему удалось в конце концов уговорить военкома. Направление получили всего шесть человек, хотя желающих были десятки.
Вечером было партийное собрание. Оно продолжалось недолго; все было ясно – надо бить врага, бить всеми имеющимися средствами.
Сначала Степанян получил назначение в Ейск. В понедельник ночью он уезжал. Фира была внешне спокойна – она понимала: Нельсон не мог поступить иначе, и сейчас для нее самое главное быть сдержанной и спокойной.
Она осе это хорошо понимала, но понимала умом, а не сердцем. Просто никак не укладывалось у нее и голове, что вся жизнь пойдет иначе. Ей не надо будет вставать утром и провожать его на аэродром, не надо будет прислушиваться, не идет ли он по улице, не придется ей смотреть на пролетающий самолет, стараясь узнать по почерку машину мужа. Всего этого не надо, все отошло, но зато теперь надо другое: очень ждать и очень верить, что все это снова будет. И она знала, что у нее на это хватит сил, и это было главное.
– Я вернусь! Ты ведь знаешь, я не могу быть долго без людей. Жди меня и береги сына, – сказал он жене на прощанье.
А в далекий солнечный Ереван, в дом на тихой улице, где прошло детство Нельсона, в этот день им было отправлено письмо:
«Пока в груди моей бьется сердце, мой священный долг защищать до последней капли крови дорогую Родину, наш прекрасный советский народ, наши цветущие города и села. Мое место – в первых рядах защитников Родины!» – писал он родным. Эти простые и мужественные слова повторяли в те дни сотни тысяч люден. Степанян действительно встал в первый же день войны на защиту родной земли.
…В поезде Нельсон не спал всю ночь. Это была первая бессонная ночь, первое звено в длинной цепи бессонных ночей, которые ему предстояли. Он думал о своих: о жене, которая провожала его спокойная и какая‑то бесконечно молчаливая, о сыне, который еще ничего не понимал, но словно чувствовал что‑то и не хотел отпускать отца. Думал он и о своих стариках в Ереване, которые сейчас, конечно, думают о нем и о других своих сыновьях. Он думал обо всем этом и чувствовал, как в нем нарастает ненависть ко всем тем, кто посмел бесцеремонно ворваться в его жизнь и повернуть ее по своей воле. Много вопросов задавал себе Степанян и искал на них ответа. Как воевать? Где? Сможет ли он? Когда и куда его направят? Пока это были только вопросы. Ответить на них могла только жизнь. Но одно было ясно для Нельсона – его место там, где уже сейчас нужны решительные и сильные люди, а он знал, что он таков, и это место – фронт. Скорей бы Ейск! Отсюда он начнет свою боевую дорогу.
…Ейск. Оказывается, здесь Степаняна уже ждали, но ждали для того, чтобы оставить инструктором, ждали потому, что знали: Степанян прекрасно справится с порученным ему заданием – научит молодых быть настоящими летчиками. А быть летчиком – это не только уметь управлять самолетом. Все намного сложнее. Надо уметь воевать, а для этого недостаточно освоить технику пилотировании, уметь с блеском крутить различные фигуры, надо слиться с самолетом, стать единым одухотворенным оружием, нацеленным на врага. Только тогда можно стать настоящим воздушным бойцом – и Степанян мог научить молодых летчиков этому умению. Однако Нельсон стремился на фронт, он хотел сам, своими руками бить врага. И со всей свойственной ему настойчивостью он начинает осуществлять свою мечту. Вместе со своим товарищем Михаилом Клименко они борются за право воевать, они протестуют, подают рапорты, что хотят идти на фронт, что имеют сотни налётанных часов. Доказывают, что у них богатый летный опыт. И суровый, задерганный делами полковник разрешает дать Степаняну и Клименко боевые машины. Теперь дело только за самими летчиками. Надо учиться, и как можно скорее. Нельсон старается сжать время учебы до минимума и через пять дней машина знакома ему до последнего винтика.

8

Теперь он может вступить в бой с врагом! Он готов. И Степаняна отправляют на фронт, на Балтику. Вот теперь‑то здесь и пригодятся ему его храбрость, мастерство и хладнокровие.
Как известно, лучше всего люди проверяются в беде или в сложной обстановке. Война была тем пробным камнем, на котором проверялся каждый. Она показала истинную суть человека, раскрыла души, заставила переоценить ценности. В это время больше чем когда‑либо о людях судили не по словам, а по делам. Только тот, кто воевал вместе, знает правду о своем боевом товарище и может беспристрастно рассказать о нем.
Итак, начнем поиск. Как всегда обратимся к документам, которые уже помогали нам.
Вот перед нами лежит аттестационный лист.

Аттестационный лист

На присвоение воинского звании командиру 47 штурмового Авиационного феодосийского полка 11 ШАНКД ВВС КБФ Герою Советского Союза гвардии майору СТЕПАНЯНУ Нельсону Георгиевичу.

А т т е с т а ц и я
Талантливый командир. С апреля 1944 г. 47 ШАФП под его командованием произвел 947 самолетовылетов на уничтожение плавсредств, живой силы и техники противника. Только за 10 дней боевой работы на КБФ произведено 304 боевых самолетовылета, уничтожено 2 транспорта, 3 СКА, 1 тральщик, свыше 15 огневых точек. Свои потери – 2 экипажа. Лично тов. Степанян И. Г. совершил 236 боевых вылетов, из них в 47 ШАФП – 24 успешных боевых вылета, во время которых потопил два транспорта, 1 кан. лодку, 1 танкер, 2 СКА, 4 БДБ.
Умело водит в бой группы штурмовиков и мастерски наносит бомбоштурмовые удары по противнику. Требователен к себе и подчиненным. Пользуется высоким авторитетом. Делу партии Ленина предан.
Достоин присвоения очередного воинского звания подполковника.
Командир 11 ШАНКД ВВС КБФ
подполковник Манжосов
24 июня 1944 года.

Вот и все, что сказано о командире 47‑го штурмового авиационного полка Нельсоне Степаняне. На первый взгляд это сухие цифры, но в то бурное время, когда на счету была каждая минута, некогда было писать длинных характеристик. Но если мы представим себе хотя бы одни воздушный бой, то эти скупые слова станут целой поэмой мужества. За этими лаконичными строчками скрывается бесконечно многое. Отвага. Смертельная опасность. Радость победы. Чувство боевой дружбы, когда один за всех и все за одного и когда не может быть иначе. А если попробовать перевести эти цифры в зрительно ощутимые образы, то мы увидим вытянувшиеся в длинную линию вражеские суда, которые никогда не будут бороздить наше море, сожженные самолеты, разбитые бронемашины, обгоревшие танки, замолчавшие навсегда орудия… Вся эта запоминающаяся картина не что иное как результат действий одного человека – летчика‑штурмовика Нельсона Степаняна.
Да, стоит внимательно вчитаться в эту характеристику и еще раз повторить цифры…
47‑й штурмовой авиационный полк! Целая пачка документов рассказывает о его боевых действиях. Но почти во всех документах – отчетах, донесениях, рапортах – наряду с 47‑м штурмовым полком упоминается 8‑й гвардейский штурмовой полк. Да, действительно, они воевали «крылом к крылу», вместе защищали огненную крымскую землю и вместе уничтожали врага, закрывая ему дорогу. Вот тут‑то и выковывается та фронтовая дружба, которая идет потом через всю жизнь. У Степаняна было много друзей – его знали и любили многие. Любили за мужество, справедливость и доброту, за то, что на него можно было во всем положиться, что он никогда не подведет.
– Нельсон – ну, это человек обаятельной души, очень добрый! – с этого начался наш разговор о Степаняне с его фронтовым товарищем Героем Советского Союза Николаем Васильевичем Пысиным. – Он сразу со всеми сходился. – продолжал мой собеседник, – а когда летал, то всегда был первым. Настоящий летчик.
Надо сказать, летчики – народ скромный, предпочитают рассказывать о других, а о себе помалкивают. Таков и Николай Васильевич. С волнением он вспоминает о боевом друге, о себе же говорит так: «Наш 8‑й штурмовой гвардейский» или: «Обо мне что говорить, а вот ребята…» И все. А о нем самом и, как потом выяснилось, еще о многих, кто знал Степаняна, есть что сказать…
…В судьбе и характерах Нельсона Степаняна и Николая Васильевича Пысина много общего. Они оба представители одного поколения. Будучи совсем молодым Пысин, стал летчиком, он пошел в авиацию по призыву комсомола. У Николая была своя заветная мечта – хотелось стать полярным летчиком. Потом курсантов перевели в Ейск, в Морское авиационное училище. Прошел год – и Николай Пысин уже лейтенант в фуражке с крабом, которая ему очень идет. Получено назначение на Тихоокеанский флот, где он служит в разведывательной авиации, летает на морских летающих лодках МБ‑Р2 и МС‑2. Так продолжалось до 1943 года. Война застала его на Дальнем Востоке. Наверное, получилась бы целая тетрадь из тех рапортов, в которых он просил об отправке на фронт. Вместе с ним рвался на фронт и его друг Петр Кошелев. Ответ обоим был один: «Не время, когда надо будет – пошлем». Такое время поступило в мае 1943 года.
Лаконичными фразами Пысин рассказывает о себе. Но даже из этих похожих на краткую характеристику слов уже можно составить о нем представление. Взять хотя бы только отправку на фронт. Невольно вспоминаешь Нельсона Степаняна и его друга Михаила Клименко, которые так же настойчиво уговаривали военкома и доказывали ему, что их место только на фронте.
– А как вы воевали дальше? – спрашиваем у Николая Васильевича.
– Как все, – спокойно отвечает он и снова переводит разговор на Степаняна.
– Я не был знаком с Нельсоном Степаняном до 1943 года, – задумчиво говорит он. – Знаю только, что он начал воину на Черном море.
Николай Васильевич прав: хотя Степаняна сначала послали на Балтику, буквально через несколько дней его с группой летчиков перебросили на Черное море.
А было это так. Прибыв на Балтику, Нельсон попал в эскадрилью, где командиром был опытный ас Николай Васильевич Челноков. Степаняну повезло: командир ему попался стоящий – опытный, боевой и к тому же воспитавший на своем веку не один десяток настоящих летчиков. Нельсон много слышал о нем от товарищей и был рад, что попал именно к нему. Поэтому Степанян так обрадовался, когда узнал, что он и еще несколько человек вошли в группу, возглавляемую Челноковым к направляющуюся в Воронеж за новыми самолетами ИЛ‑2; необходимо было как можно быстрее освоить их и перегнать на Балтику. Тогда, в самом начале войны, одноместные ИЛ‑2 считались новой техникой и летать на них начинали только умелые летчики, мастера своего дела.
Группа балтийцев прибыла в Воронеж, где их ждали новенькие самолеты. Но радость летчиков была преждевременной – готовые к вылету машины предназначались не для них, а для черноморцев.
– Придется подождать дни три, пока подготовим машины для вас, – объявили Челнокову, – а вы пока тут осваивайтесь, отдыхайте.
Особенно отдыхать не пришлось, да, по правде сказать, и не хотелось; какой может быть отдых, когда идет война? Приказ командования пришел своевременно: «Отогнать десять готовых самолетов на юг, а тем временем машины для Балтики будут готовы».
Челноком первым опробовал самолет. Проверил его скорость, маневренность, технические данные. Машина хорошая – проста в управлении, намного лучше вооружена, чем предыдущие. Командир внимательно проследил, чтобы каждый летчик как следует проверил предназначенный ему самолет, заставил каждого сделать несколько полетов, в том числе на полигон. Наконец все проверено, все в порядке – теперь можно лететь.
Но группе пришлось изменить маршрут – в пути их догнал приказ: немедленно идти под Кременчуг, где сосредоточилось много техники и живой силы противника.
Самолеты пошли на задание. Уже издали были заметны черная пелена дыма и яркие огненные полосы и вспышки – горел город Крюков, подожженный гитлеровцами. Вокруг города раскинулись поля с неубранными стогами сена. Бросился в глаза странный и непривычный контраст между горящими зданиями, затянутыми траурной дымной вуалью, и аккуратно сложенными стогами. Степанян смотрел вниз, и ему на память пришла другая, чем‑то похожая на эту картина.

…Их лагерь разместился под Кулешевкой, где проходят ученья. До чего же давно это было, наверное, прошла целая вечность! На поле такими же рядами, как эти стога, стояли палатки. Его палатка напротив той, где живут Фира и Ирина… Нельсон невольно улыбается. Он не может вспоминать без смеха эту «выставку»: «Равняйтесь на самых аккуратных», которая так рассердила девушек. Они ведь тогда поссорились с Фирой и даже не разговаривали. Поссорились в первый и единственный раз. Что‑то она делает сейчас? Наверное, сидит с Виликом к говорит малышу что‑нибудь тихое и ласковое. Да, как все это теперь далеко и кажется таким невероятным! Хорошо бы хоть минутку побыть дома, посмотреть на своих…
Вдруг Степанян увидел трассы пушечных и пулеметных очередей. Стрелял Челноков. Как будто кто ждал этих выстрелов, как будто это был сигнал к наступлению: поле, такое спокойное и мирное, вдруг ощетинилось зенитными пушками. Из стогов сплошными потоками полились пулеметные очереди. Земля мстила небу за то, что ее посмели побеспокоить. Только наметанный глаз опытного командира мог заметить хитрую маскировку противника и разоблачить его.
Бой начался.
Степанян весь напружинился, собрался. Для него сейчас важно одно – не отстать от товарищей и точно поразить цель. Бой был короткий, но жестокий. Челноков, наведя панику у фашистов, увел свою группу на Кременчуг. Дошли благополучно, если не считать, что в фюзеляже самолета командира была огромная дыра от осколочного снаряда и десятки осколков впились и тело машины. Не многим лучше выглядели и другие самолеты.
Техники начали приводить о порядок машины, тщательно «штопать» их, готовить к следующим встречам с врагом. Челноков подошел к Степаняну.
Тот сидел недалеко от своей машины и сосредоточенно смотрел куда‑то вдаль.
– Что, Нельсон, получил боевое крещение? – негромко сказал командир.
Степанян ничего не ответил. Челноков опустился рядом с ним на теплую, еще не остывшую от дневного солнца землю. Ему было понятно это состояние, когда толком не знаешь, что произошло и очень трудно разобраться в том, что с тобой происходит. Он сам испытал все это, когда был в своем первом бою, еще на Финском фронте. Тогда он тоже так сидел, молчал и думал.
– Послушай, Батя, – Степанян назвал командира так, как его называли старые летчики, – ведь я сегодня первый раз в жизни убивал людей. Убивал и думал при этом: надо попасть точно, чтобы ни одна пуля не пропала зря. И я не жалею об этом – это они заставили меня убивать, а таких выродков нельзя оставлять на земле…
Нельсон снова замолчал.
– Ты прав. Нельсон, сейчас надо твердо знать одно – это не человек, а зверь, и твой долг уничтожить его, чтобы твоему сыну никогда не пришлось бы воевать. – Челноков положил руку на плечо Степаняну. – А сейчас иди отдохни.
Степанян крепко запомнил этот разговор, хотя и нелегко было ему по‑новому осмысливать мир. И потом, когда он уже был опытным командиром, он всегда старался после первого боя поговорить с новичками и подбодрить их. Он понимал, как это трудно мирному человеку правильно понять страшный, но справедливый смысл приказа: «Убей врага»…
Снова группа Челнокова получает новое задание – разбомбить противника на переправе через Днепр. Летчики старательно «прочесали» большой район, но нигде врага и его следов не обнаружили. «Не может быть, чтобы гитлеровцев нигде не было», – подумал Челноков и решил вернуться на то памятное поле со стогами, где произошел бой. Он не ошибся и на этот раз: немцы со свойственной им педантичностью снова привели поле в первоначальный вид, и золотистые стога опять красиво поблескивали на солнце. Но эта идиллическая картина уже не могла обмануть летчиков. Бой начался. И здесь Нельсон впервые увидел, как гибнет товарищ. Только черный столб дыма остался на том месте, где только что был самолет…
Бой кончился, и группа ушла по направлению к Полтаве. И здесь вечером Степанян еще раз понял, как важно, когда с тобой рядом есть старший товарищ, который все понимает. Нельсон хотел что‑то сказать, но Челноков мягко прервал его.
– Смерть надо переживать молча! – только и сказал он.
Степаняну многое стало ясно: на фронте другая жизнь, другое мерило горя – лучше ничего не говорить о погибшем, а посидеть и помолчать или вспоминать о нем так, как будто он вышел, но обязательно вернется. И это он тоже навсегда запомнил.
Прошло уже больше недели, когда летчики, наконец, довели машины до Черного моря. В пути пришлось несколько раз останавливаться и запасаться горючим. Наконец долгожданное море – задание выполнено, самолеты доставлены по назначению.
Но тут группу ожидала неожиданная новость. По распоряжению командования И. В. Челнокова отправили обратно в Воронеж за самолетами для Балтики (его там ждали другие летчики), а Степаняна с товарищами оставили на новых машинах на Черном море.
Все были очень расстроены – еще бы, привыкли к командиру, чувствовали себя с ним просто и в то же время надежно. А теперь надо расставаться. Особенно переживал Степанян.
– Что же, Батя, вас «уводят»? Неужели нельзя нам тоже на Балтику? – горячился он.
Но и он и командир прекрасно понимали, что все это напрасные сожаления: приказ есть приказ и надо его выполнять. Так и остался Нельсон на Черном море и стал воевать уже в одесском небе, хотя в душе по‑прежнему считал он «своим» полком тот полк на Балтике, где он начал свой боевой путь.
…Энергично наступают немцы, стараясь уничтожить все на своем пути. Они идут на любые преступления: расстреливают мирное население, разрушают и сжигают дома. Применяют «живые щиты» при наступлении – идут в атаку, прикрываясь женщинами и детьми. Ведут себя как последние бандиты. Темная вражеская сила двигалась по советской территории. Зловещим чернильным пятном расползается гитлеровская армии на карте страны…
Чувство ненависти охватило Нельсона. У него, у человека, отличительной чертой характера которого была доброта, утвердилась только одна четкая и острая мысль, не дававшая ему покоя ни днем, ни ночью, – уничтожать врага! Уничтожать как можно больше!
А вражеские полчища наступали, стараясь использовать свои временные преимущества. С запада на Одессу шла румынская кавалерия, за ней артиллерия, мотопехота, танки. Фашисты рассчитывали на молниеносную войну, и такое жесточайшее сопротивление было для них неожиданностью. Сопротивлялись и земля, и море, и небо. На помощь нашим наземным войскам была брошена авиация. На каждого летчика падала огромная, сверхчеловеческая нагрузка, выдержать которую, казалось, было просто невозможно. Но это только казалось. Люди делали все и даже сверх того, что им было приказано делать. Никто не жалел ни своей жизни, ни сил. Время приобрело совершенно другое значение. Оно стало главным. Оно уже не измерялось годами, как раньше, когда человеческая жизнь, казалось, не имела предела. Теперь счет шел в лучшем случае на часы, а то и на минуты и секунды. Судьба человека решалась мгновениями, и это знали все. Знали и все равно шли на все, чтобы уничтожать фашистскую нечисть.
Энтузиазм мирных дней превратился в ярость военных будней. Те, кто умел достойно трудиться, учились умело и отважно воевать. Снова учеба, снова преодоление отсталости, на этот раз в военном деле, в той области, где враг был особенно подготовлен и вооружен. Сказывались ошибки руководства в первые дни войны. Сказывалась молодость, отсутствие опыта, отсутствие техники и знаний. Вчерашние рабочие и крестьяне сражались с армией, руководимой опытными военачальниками. Технике, создаваемой всей Европой, противостояла техника молодой Советской республики. Опыту завоевателей – страстное стремление победить. Наглости – отвага.
Тяжелы первые дни войны. Горьки долгие месяцы поражений. Невыносимо смотреть на откатывающуюся на восток армию. Больно и обидно. Но враг не учел одного: война стала общим делом, она касалась каждого, воина стала всенародной!
Враг встречал наши самолеты жестоким заградительным огнем, но ничто не могло помешать отважным воздушным бойцам. Среди них был и Нельсон. Вот когда пригодилось его мастерство и подготовка, полученная еще до войны. Ведь еще тогда, в то далекое мирное время, он считался одним из лучших инструкторов на курсах высшего пилотажа.
С самого начала Степанян уже проявил себя. Он прорвался через огненную завесу зенитных снарядов, спикировал на вражеские позиции и сбросил бомбы. Высоко в небо взлетели осколки разбитых орудий, как факелы запылали танки.
Каждый воздушный бой, в котором участвовал Степанян, дорого обходился врагу. Он действовал так напористо, смело и стремительно и в то же время так виртуозно, что его стали посылать на выполнение самых трудных и ответственных заданий. И он выполнял их блестяще, не жался себя. А ведь каждый боевой вылет требовал от летчика предельного напряжения сил, собранности и умения. Нельсон многое умел, но он старался уметь и знать еще больше. Он всегда с вниманием присматривался к действиям товарищей, узнавал у них подробности боя, поведение противника, его тактические приемы.
– Нельзя думать, что противник слаб и беспомощен. Лучше его переоценить, чем недооценить, – всегда говорил он.
Это было для Нельсона непреложным законом, и так он поступал всегда.