Часть 3

с. 61-90

 

Остальные части – http://crossroadorg.info/balayan-stepanyan/

 

с. 61

Но трагедия была предотвращена. Собственно, ее уже не могло быть с 1-9 ноября, когда началось наступление наших войск на Волге и завершилось полным разгромом противника через семьдесят четыре дня, 2 февраля 1943 года.

Да, Турция не посмела перейти границу. Но это не значит, что шакалий норов пантюркистов не проявлялся на протяжении всей войны. Из-за пантюркистской политики, которую активно поддерживал Гитлер, наша страна вынуждена была на протяжении всех четырех лет войны держать на границе с этой страной огромные силы, столь необходимые фронту. Будущий активный член НАТО объявил войну Германии за несколько часов до того самого момента, когда представители союзных войск подписали безоговорочную капитуляцию фашистской Германии. Объявили войну… трупу. Мародеры двадцатого века, верные своей хитрой дипломатии, уже в День Победы искали подходы к Америке и Англии, чтобы спасти себя от справедливого возмездия за учиненный Геноцид армян, греков, болгар, сербов, грузин, курдов. Но Сталин, обуреваемый манией величия и паранойей, все решил иначе. Об этом не знал Нельсон Степанян. Но это предчувствовали Вартануш и Георгий Степаняны, которые писали сыну: «Мы здоровы и шлем горячий привет из солнечной Советской Армении на дальний север — в колыбель Октябрьской революции — город Ленина, который ты так же страстно любишь, как твой родной Ереван. На твою долю выпала ответственная и почетная задача — защищать город Ленина. Ты вместе с боевыми товарищами ежедневно на подступах к Ленинграду уничтожаешь людоедов и варваров двадцатого века, которые так подло и вероломно напали на нашу родную землю.

 

с. 62

Твой брат также находится в рядах Красной Армии и очищает Крым от ненавистного врага, от гитлеровских бандитов…».

Сегодня, спустя почти полвека с той поры, когда по всесоюзному радио прозвучали эти слова Вартануш и Георгия Степанянов, на моем столе лежит карта, начерченная варварами конца двадцатого века. На ней не только Закавказье, не только Поволжье от Гурьева до Чебоксар, не только вся Средняя Азия до Байкала, но и Крым окрашены в зеленый цвет ислама. Такова турецкая карта конца двадцатого века. Но я глубоко убежден: ни один нормальный человек не путает ислам, как религию, с панисламизмом, или, как теперь называют, с исламским фундаментализмом как фашистской идеологией: наподобие правохристианства.

Вчитываясь в архивные документы, в письма фронтовых лет, в страницы истории, не раз я ловил себя на мыслях о цене и мере подвига. Слишком дорого заплачено за спасение Родины, чтобы сегодня не думать о ее судьбе, о завтрашнем дне ее, о внуках наших, о могилах дедов. Апологеты пантуранизма и пантюркизма сегодня на школьных картах печатают цифры, обозначающие численность той части населения, которая проповедует ислам. Убежден, карты эти нужны не для того, чтобы нападать или сейчас же проводить так называемую третью исламскую революцию на территории СССР. Задача у фундаментализма, как идеологии, несколько иная, добиться того, чтобы Советский Союз был экономически и нравственно разорен изнутри, а там уже останется воплотить в жизнь политику мародеров, которая официально именуется турецкой политикой свершившегося факта. Но планам суперфашистской идеологии фундаментализма не сбыться.

 

с. 63

Порукой тому перестройка, которая дала возможность по-ленински осмыслить переживаемое время, как об этом говорилось на XXVII съезде партии, выработать реалистическую, всесторонне взвешенную программу действий, которая органично соединяет величие целей и реализм возможностей, планы партии — с надеждами и чаяниями каждого человека. А надежды каждого человека связаны с расцветом Родины. Его можно осуществить только в непримиримой борьбе с новоявленными фашистами, которые стремятся натравить народы нашей страны друг на друга. Слишком дорогую цену заплатали мы за мир и покой, за свободу и возможность привести Родину к расцвету. Вот почему на турецкие географические карты я смотрю как на симптом будущей чумы. Уроки здравоохранения учат: легче предупредить болезнь, чем лечить. Особенно, если речь идет об эпидемии, даже пандемии.

 

* * *

 

22 июня 1942 года. Позади год войны. Триста шестьдесят пять дней. Из них сто семьдесят дней шла битва за Москву. С 30 сентября по 5 декабря — оборона. С 5 декабря по 20 апреля — контрнаступление и разгром. Но битва за столицу Родины развернулась не только на подступах к городу, она шла по всему фронту. По всей стране. Трое мужчин из нашей родни были на фронте. Все трое погибли смертью храбрых. Ашот, Арташес, Артавазд Мкртчяны — сыновья моей тети Софьи Мкртчян, родной сестры отца. Из мужчин дома остались семидесятилетний дед и я — шести с половиной лет. До сих пор помню, как в течение первого года войны менялась наша общая психология. Я за год повзрослел на десять лет. Я знал, что нет ничего несправедливого в том, что ребенок ложится спать на голодный желудок. Ложиться голодным в постель и не роптать при этом — это значит воевать.

 

с. 64

Значит и мы с дедом воевали под Москвой. И дети Чукотки и Камчатки, и старики Дальнего Востока и Сибири. Вся страна. Но щитом для Москвы, конечно же, были все населенные пункты, расположенные западнее столицы. И прежде всего Ленинград. Дольше всех длилась именно Ленинградская битва. С 10 июля 1941 года по 9 августа 1944 года. Защищая Балтийское море, балтийское небо, защищая Ленинград, штурмовики защищали Москву.

И символично, что именно 22 июня 1942 года фронтовая балтийская газета опубликовала заметку Г. Солощенко «Боевой счет штурмовиков». В этом небольшом материале приведены имена, которые стали гордостью нашего народа, его истории.

«Боевая деятельность штурмовиков Краснознаменной Балтики за год Великой Отечественной войны известна не только у нас на Балтике, но и далеко за ее предела-ми. Герои Советского Союза штурмовики тт. Карасев, Челноков, Потапов, Клименко и их боевые товарищи орденоносцы Мазуренко, Степанян, Герасимов, Корбунов, Кузнецов, Новицкий, Безруков вписали в историю Отечественной войны одну из ярких страниц.

В момент, серьезной опасности, нависшей над Ленинградом, отважные соколы под руководством испытанных в боях командиров Челнокова и Карасева громили немцев на воде, на земле и в воздухе.

Осень 1941 года. Озверевший враг рвется к Ленинграду. Вражеской колонне удается прорвать на одном из участков нашу линию обороны. Нависла угроза над пунктом Н. П. Группа штурмовиков — тт. Пыльнов, Карасев, Кожин, Мазуренко и другие в течение трех дней бомбили и штурмовали врага. Наши части при помощи соколов отразили натиск врага.

Мужество, беззаветная храбрость в сочетании с умением бить врага характеризуют эту славную плеяду штурмовиков…»

 

с. 65

Я решил полностью привести текст корреспонденции, опубликованной во фронтовой газете, не только, потому что в ней названы имена наших прославленных штурмовиков Балтики. Г. Солощенко привел в ней «боевой счет» летчиков, который просто-таки поражает воображение. Сама по себе «бухгалтерия» показывает: вовсе не случайно больше всего наград досталось во время войны летчикам. Невозможно ни с чем и не с кем сравнить их. Слишком уж конкретен этот самый «боевой счет». И сотни потопленных судов, тысячи убитых варваров на счету у нескольких конкретных людей. Конечно, как не раз утверждал Нельсон, летчики-штурмовики славой своей должны делиться с Ильюшиным и всеми теми, кто создал около сорока тысяч «черных смертей». И все же на риск, на врага шли конкретные люди.

«… Командир — летчик Челноков имеет на своем счету более 70 боевых вылетов, за которые он уничтожил и вывел из строя 46 танков, более 130 автомашин, подавил и уничтожил более 140 огневых точек, уничтожил немало фашистских бандитов.

Летчик Карасев за свои 100 боевых вылетов уничтожил 450 автомашин, до 75 танков, около 200 орудий, зенитных автоматов и минометов. Один и в группе потопил более 20 морских судов противника. Не одна сотня фашистов перебита огнем его самолета.

Более ста вылетов сделал летчик Мазуренко. Уничтожил и подбил до 70 танков, 250 автомашин, около 150 орудий, минометов и зенитных автоматов, сжег 16 цистерн с горючим и истребил сотни фашистов.

23 марта звено штурмовиков под командованием тов. Мазуренко штурмовало в районе П. колонну врага численностью до 1500 гитлеровцев, шедшую в сопровождении 15 танков. Этот налет дорого обошелся немцам — 4 танка, 5 автомашин и до 450 фашистских захватчиков были уничтожены.

 

с. 66

Сын солнечного юга, летчик Степанян, громит фашистско-немецких захватчиков на подступах к Ленинграду. Много фашистского зверья уничтожено храбрым летчиком. Более 500 вражеских автомашин, 85 танков и бронемашин, около 250 зенитных орудий и автоматов уничтожено им за прошедший период Отечественной войны.

Летчик Потапов произвел 80 боевых вылетов. Более 200 автомашин, 45 танков и бронемашин, 100 полевых и зенитных орудий уничтожено этим летчиком за время войны.

Однажды штурмовики под командованием Героя Советского Союза Карасева совершили неожиданный налет на железнодорожную станцию. Штурмовики подожгли эшелон, взорвали вагоны с боеприпасами и станционное здание.

На другой день летчики под командованием т. Степаняна в районе М. уничтожили 8 танков из 12 и 8 машин из 10, более ста фашистских солдат нашли себе могилу на советской земле.

Нет почти ни одного населенного пункта, взятого частями Красной Армии генерала Федюнинского, где не принимали бы участие наши штурмовики…».

Автор статьи не только приводит конкретные показатели своих героев, но и размышляет о совокупных задачах всей флотской авиации:

«… Воюя на морском театре, летчики срывают планы противника по перевозке грузов и живой силы на море. В этой сложной операции принимают также участие летчики Морозов и Кожин. Ни одного раза не сорвали своего задания штурмовики, ни одного раза не пропустили они вражеские корабли в море, и там, где появлялись штурмовики, враг находил себе место на морском дне. За год Отечественной войны десятки кораблей противника потоплены нашими штурмовиками. Советское правительство по праву оценило заслуги мужественных летчиков.

 

с. 67

Поздравляя Героев Советского Союза и вручая летчикам ордена, член Военного совета т. Смирнов поставил перед штурмовиками задачу: еще сильнее разить врага на море.

— Есть еще сильнее разить врага! — заявил в своей краткой речи Герой Советского Союза Карасев. «Приказ нами будет выполнен с честью», — подтверждают в один голос летчики-штурмовики».

Остается только напомнить, что такой вот боевой счет горстки балтийских летчиков был обнародован 22 июня 1942 года.

 

* * *

 

Статью эту Нельсон отправил домой вместе с письмом, в котором он рассказал о партийном собрании с повесткой дня: «Приказ нами будет выполнен с честью». Слова взяты из текста статьи. Те самые слова, которые произнес Антон Карасев перед строем.

Много лет спустя в блокноте, который был почти целиком переписан младшим братом, мы нашли раздумья о чести. Так, по-видимому, секретарь партбюро Нельсон Степанян готовился к партийному собранию. Надо суметь ответить боевым товарищам на вопрос: «Как понять слово «честь», что значит «будет выполнен с честью». Мы ведь и нынче довольно часто так выражаемся, так говорим. С честью выполним план, с честью выполним решения съезда.

 

с. 68

Записи в блокноте Нельсон делал в июне сорок второго года. Даты, к сожалению, нет. Но по расчетам получается в июне. Хотя имеет ли значение, когда конкретно он записывал свои мысли в блокнот. Судя по всему, в части была богатая библиотека, которой регулярно пользовался Нельсон.

… «Истинная честь не может терпеть неправду», — записал он в блокноте и добавил: «И Совесть и Дружба тоже не могут терпеть неправды. Значит, надо будет поговорить не только о чести».

… «Торг честью не обогащает». И примечание: «Вообще ненавижу, когда вступают в торги. Купеческая философия не по мне».

… «Честь — это внешняя совесть, а совесть — это внутренняя честь». Примечание: «А что я говорил! Я же говорил, что они рядом стоят «честь» и «совесть». Ай да Пушкин! Как он здорово сказал: «Совесть, когтистый зверь, скребущий сердце». Верно сказано.

… Честь — вот истинная красота!

… Честь есть краеугольный камень человеческой мудрости.

… Настоящая честь — это решение делать при всех обстоятельствах то, что полезно большинству людей.

Три последние цитаты Нельсон не комментировал. Лишь в самом конце написал: «Словно это не Роллан сказал, не Белинский, не Франклин, а мой отец. О, как я хочу обнять отца! Как я, хочу, чтобы он говорил со мной по-армянски! Чтобы мать сказала что-нибудь на сладком моему сердцу карабахском наречии, а отец — напирал на чистейший литературный язык. Не забыть материнский язык в бою — это тоже честь, которая дороже жизни»…

Вряд ли сохранились протоколы партийных собраний фронтовой поры. А, может, и сохранилось кое-что. Думается, не мешало бы и здесь подумать об издании книги, сборника уникальных документов. Протоколы партийных собраний. Не думаю, что надо печатать все подряд, но дух можно сохранить.

 

с. 69

Наверняка каждый выступающий произносил имя, которое сегодня у каждого порядочного человека вызывает омерзение. Однако это не значит, что во имя сохранения исторической правды нужно это имя вкладывать в уста народа, забывая о том, что народ был обманут. Наши потомки еще больше оценят нравственный подвиг, который совершили авторы «Покаяния». Я верю, что на собраниях не так уж часто произносилось это имя. По крайней мере ни в одном из писем Нельсона и его родителей я не встречал его. А вот о материнском языке Нельсон писал не только в своем блокноте накануне партийного собрания, но и в письме домой. 20 октября 1942 года. За восемь дней до обнародования Указа Президиума Верховного Совета СССР о присвоении ему звания Героя Советского Союза. «На днях получил письмо, где вырезки из газет и снимок, очень рад, что вы все здоровы, чувствуете себя хорошо. Клименко не очень давно писал тебе. Не знаю, получил ли ты письмо, надеюсь, ты ему ответишь. Я получил из редакции «Советская Армения» газету с моим снимком (то, что ты недавно прислал), собираюсь написать им, поблагодарить. Еще получил письмо от воспитателей детского сада. Написано оно на армянском языке, а я, ты знаешь, к моему стыду, читаю, но некоторые слова не понимаю. Безусловно, мне очень стыдно, но ничего не поделаешь — пятнадцать лет прошло, как я оторван от родного города…».

Напомним, что пятнадцать лет — больше половины его жизни. Напомним и о том, что через пять месяцев после этого письма Нельсон побывает в Ереване и по возвращении на фронт повезет с собой чемодан армянских книг, русско-армянский словарь, учебник, на обложке которого было написано «Майрени лезу» — «Материнский язык».

 

с. 70

 

* * *

 

В одном из писем Нельсон не то спрашивает, не то утверждает, обращаясь к отцу: «Помнишь, ты часто повторял, чтобы мы, где бы ни были, берегли честь нашей фамилии, что фамилию и отчество люди не выбирают…». Упомянул я об этом Демилю Степаняну, который сказал:

— Когда уже после войны пришло письмо Председателя Президиума Верховного Совета СССР Н. Шверника, руководители республики посетили наш дом. Кто-то из них сказал отцу, что Нельсон Степанян прославил на весь мир, свою фамилию, фамилию отца. Отец поблагодарил, но все же не согласился с тем руководителем. Он тихо сказал: «Когда война называется Отечественной, то сыновья в такой войне прославляют не свои фамилии, не фамилии своих отцов, а весь народ. Всю историю своего народа. В данном случае речь идет о советском народе». И в качестве примера отец привел судьбу маршала авиации Худякова, который приходился далеким родственником нашей маме. Нельсон очень гордился своим далеким дядей, с которым так ни разу и не довелось ему встретиться.

Действительно, Георгий Степанян привел тогда пример яркий. Ведь мало кто сегодня знает, что имя прославленного маршала авиации Сергея Александровича Худякова — это псевдоним Арменака Артемовича Ханферянца, который еще в юные годы вступил в Красную Армию добровольцем, став, как его называли, «добровольцем из Карабаха».

В древнем, как мир, карабахском селе Мец Таглар, в семье потомственного земледельца Артема Ханферянца, на втором году двадцатого столетия родился мальчик, которого назвали Арменаком.

 

с. 71

Нелегкой была судьба мальчика. Ему не исполнилось и пятнадцати, когда с германского фронта пришла горестная весть: погиб отец. Вскоре умерла и мать. И оставшись круглым сиротой, подросток сначала отправился в Шушу, к далеким родственникам по материнской линии, чтобы хотя бы узнать адреса близких людей, устроившихся на нефтепромыслах Каспия. Еще в селе он наслышан был о том, что среди родни есть там у него двоюродная тетя Вартануш, известная на всю округу своей красотой. Но не застал Арменак в Шуше родных. Тетя Вартануш вместе с мужем и сынишкой Нельсоном выехали в Ереван. И Арменак пешком отправился к Каспию. Вскоре добрался до острова Сара, где и устроился подручным в рыболовецкой артели.

Через несколько месяцев Арменак Ханферянц подался уже на нефтяные промыслы в Баку. Власть в городе находилась в руках Бакинской Коммуны во главе с верным ленинцем Степаном Шаумяном. Но контрреволюция, ловко используя силы Антанты и антисоветски настроенного пантюркизма, как пишет один из историков, «наседала со всех сторон на коммуну».

В рядах защитников коммуны вместе с революционно настроенными нефтяниками был и Арменак Ханферянц. Начались жестокие бои. Однако дадим слово документу:

«Бои на подступах к городу приняли затяжной и кровопролитный характер. Рота, в которой воевали юный коммунар (Ханферянц — 3. Б.) и его старший товарищ и ближайший друг Сергей Худяков, постоянно находилась под огнем. Силы героических защитников таяли. Коммуна держалась из последних сил. Пришлось временно сдать Баку. Советская власть пала. Уцелевшие красные части решили морем уходить в Астрахань и присоединиться к армиям Кирова и Орджоникидзе. Это было смелое и рискованное решение.

 

с. 72

Но не успели суда с красными частями отойти от причала, как их начали обстреливать с английских кораблей и с берега. Поврежденный вражескими снарядами пароход стал тонуть. Жизнь красных бойцов оказалась в опасности. Арменак, борясь с волнами, стал терять сознание. Но Сергей Худяков, рискуя жизнью, спас его.

Два юных красноармейца, Арменак Ханферянц и Сергей Худяков, вместе с остатками уцелевших бойцов добрались до Астрахани и были зачислены в 289-й полк 39-й стрелковой дивизии 10-й Красной Армии…».

Далее архивные документы рассказывают о том, как храбро воевали друзья. В самых трудных ситуациях их всегда можно было видеть рядом. Худякову доверили командовать отрядом конных разведчиков полка. Во время очередной дерзкой вылазки в тыл врага Сергей был смертельно ранен. Перед смертью он обратился к другу с просьбой: «Надень мою коммунарку, Арменак, и веди отряд вперед. Пусть враги думают, что командир жив».

«… Отряд во главе с Ханферянцем выполнил приказ умирающего командира: решительным ударом рассек части белых и пробрался к своим. Этот бой для Арменака Ханферянца стал памятным на всю жизнь: вместе с коммунаркой Арменак принял имя, отчество и фамилию своего названого брата. Вскоре это было законно оформлено в документах — Арменак Ханферянц стал Сергеем Худяковым. Светлой памяти своего командира, боевого друга и побратима, спасшего ему жизнь, он остался верен до конца своих дней».

«Перекрестился» молодой карабахец. Теперь оставалось ему новое имя пронести с честью. И Ханферянц-Худяков, казалось, всю свою жизнь решал одну, но сверхзадачу: прославить имя русского брата.

 

с. 73

В 1922 году он — выпускник кавалерийских курсов усовершенствования командного состава. После чего становится командиром взвода, потом командиром сотни, начальником полковой школы, начальником штаба полка. Через несколько лет напишет другу такие слова: «Скачу на коне, а меня, чую, все тянет в небо. И откуда это у меня?».

В двадцать девять лет становится слушателем командного факультета Военно-Воздушной академии имени Н. Е. Жуковского. В течение первого же года обучения он успел налетать на учебных самолетах около ста пятидесяти часов, причем восемь из них — в ночных условиях. Был удостоен редкого звания «Летчик-наблюдатель». Редкого в практике академии.

По окончании учебы ему выдали аттестацию, в которой говорилось: «Подлежит выпуску по первому разряду. Достоин присвоения воинского звания майор. Может быть назначен на должность командира эскадрильи».

Война застала Худякова-Ханферянца в Минске. Он уже был полковником. Начальником тыла ВВС Белорусского особого военного округа.

В первый же год войны — начальник штаба воздушной армии, а вскоре — командующий армией. Менее чем через год назначается на должность командующего военно-воздушными силами Западного фронта.

Октябрь 1941 года — генерал-майор. Март 1943 года — генерал-лейтенант. Октябрь 1943 года — генерал-полковник авиации. Начальник штаба Военно-Воздушных Сил СССР. В 1944 году Указом Президиума Верховного Совета СССР Худякову Сергею Александровичу (Ханферянцу Арменаку Артемовичу) присваивается высокое звание маршала авиации. Тогда же один из соратников напишет: «Недавно мы узнали, что сорокадвухлетний маршал авиации Худяков носит имя боевого друга, который в гражданскую спас его жизнь в одном из боев.

 

с. 74

Выходит, он свой нравственный подвиг совершил еще в годы юности. Человек этот стал легендой давно. Значит, мы сегодня наблюдаем само продолжение легенды».

И легенда действительно продолжалась. Маршал авиации Худяков был военным экспертом на Ялтинской конференции в феврале 1945 года. Через месяц после Ялты Худяков узнал из газеты, что далекий его родственник по материнской линии Нельсон Степанян посмертно награжден второй Золотой Звездой Героя Советского Союза. И пошла телеграмма в Ереван на имя тетушки Вартануш. Демиль Степанян рассказывает, что Ханферянц обещал при первой возможности посетить Ереван. Но война для маршала не кончилась в мае сорок пятого.

Вот что пишет бывший старший инспектор по технике пилотирования и боевому применению штурмовой авиации 12-й воздушной армии подполковник А. И. Солдатов: «Война с японскими самураями в сложных условиях горного театра военных действий, особенно для наших Военно-Воздушных Сил, мне представлялась более трудной, чем с фашистской Германией. У многих из нас глубоко в сознании томилось желание: неплохо было бы сейчас иметь опытного командующего армией, умеющего ценить не только эффективность штурмовых ударов, но и жизнь летчиков… И вот все командиры авиационных частей и соединений собрались на экстренное совещание.

— Внимание, товарищи офицеры! — раздалась команда.

Все встали и довернулись к выходу. Неторопливой, но уверенной походкой вошел человек среднего роста, которого мы все хорошо знали и ценили. Это был маршал авиации С. А. Худяков».

 

с. 75

В документе приводятся и самые первые слова командующего воздушной армией в войне с Японией С. А. Худякова: «Армейские склады размещены так, что можно подумать, будто мы собираемся не наступать, а обороняться. А мы будем наступать и всю работу нужно подчинить интересам наступления».

«В Маньчжурской операции 12-я воздушная армия под командованием маршала авиации С. А. Худякова, — пишет в своей книге «Война, люди, судьбы» Герой Советского Союза А. В. Казарьян, — широко использовала десантирование личного состава мотострелковых частей с посадкой самолетов на вражеские аэродромы. Тем самым авиационные дивизии впервые выполнили функции своеобразных передовых отрядов в наступлении. В то время это считалось новинкой в боевой практике нашей авиации».

Судьбе не угодно было, чтобы Ханферянц выполнил свое обещание перед матерью Нельсона Степаняна. Последние годы проходили в условиях, когда подозрительность «самого мудрого вождя всех времен и народов» доходила до страшной патологии. Человек, лично давший приказ уничтожить еще до войны чуть ли не всех поголовно видных военачальников, в том числе Тухачевского, Якира, Блюхера, Гая, продолжал свои преступления даже после того, как ценой неимоверных жертв и легендарного подвига народа был повержен враг. Достаточно сказать, что в буквальном смысле слова в изгнании был даже великий Жуков. Узнав о том, что в одной из бесед с журналистами Худяков рассказал о том, что он армянин, выходец из Карабаха, что фамилия его Ханферянц, «вождь», говорят, нахмурил брови. И пошло, и пошло. Словно и не было всей славной жизни, словно и не было великой дружбы с русским парнем Худяковым Сережей, словно не было подвигов в войне с Германий и Японией. Пошла лишь травля. Долгие годы никто не знал, где находится прославленный маршал авиации.

 

с. 76

Лишь потом напишут, что «жизнь талантливого полководца трагически оборвалась в 1950 году». Ханферянцу было сорок восемь лет. В капитальном энциклопедическом однотомнике «Великая Отечественная война 1941—1945» даже не приводится подлинное имя маршала авиации Худякова. В родном селе воздвигнут прекрасный памятник славному сыну Карабаха. Так что в тот день, когда руководители Армянской ССР посетили очаг Степанянов, вовсе не случайно отец героя вспомнил «добровольца из Карабаха», который считал, что подвиги совершаются ради свободы Родины, а не для того, чтобы прославить собственное имя, отцовскую фамилию.

 

* * *

 

В письмах к родителям Нельсон очень часто рассказывал о боевых друзьях. Чуть ли не все они в разное время стали Героями Советского Союза. Чаще других встречаются в письмах имена Карасева, Клименко, Потапова, Пыльнова, Кибизова, Акаева, Старостина, Лазарева, Никунова. В начале сентября 1942 года Нельсон писал отцу, что его большой друг Михаил Гаврилович Клименко, беседуя с журналистом, буквально требовал, чтобы тот в своей статье назвал сначала имя Степаняна, а потом Клименко. Нельсон никак не соглашался с другом, который к тому времени уже был Героем Советского Союза. Считал не только несправедливым, но даже бестактным называть сначала «просто» орденоносца, а затем Героя Советского Союза.

 

с. 77

Каково же было мое удивление, когда в архивах я нашел-таки газету Балтийского флота от 23 сентября 1942 года. Статья называлась «Крупная победа соколов-балтийцев». Подзаголовок — «Бомбы штурмовиков угодили в миноносец и эсминец врага. Истребители прикрытия сбили три «Фиата»: Автор Р. Игнатов.

Сдержал-таки слово фронтовой корреспондент. Статью так и начал: «На выполнение задачи с аэродрома вылетела шестерка балтийских штурмовиков во главе с прославленным летчиком, дважды орденоносцем Степаняном и Героем Советского Союза Клименко».

Я пишу эту книгу, без конца размышляя о моем герое, о его друзьях. Никому из них не было тридцати. Нельсон погибнет в тридцать один год. Но до этого еще далеко. Мне уже стукнуло пятьдесят. Но нет у меня такого ощущения, что я старше Нельсона и его друзей. Вернее, нет ощущения, что они моложе меня. И тут дело вовсе не в том, что война по-своему корригирует время, она, как катализатор, ускоряет все, даже возраст, даже процессы мышления. Однако, что бы там ни было, законы дружбы во все времена остаются неизменными. Чувство локтя, уверен, штука очень важная не только в годы, как говорят, лихолетья. Меня, например, умиляет тот факт, что штурмовики прикрывали друга не только в бою, но и соблюдали эти принципы «прикрытия» на земле. Погиб друг. Необходимо сообщить об этом его родителям. Друзья собираются в круг и договариваются о том, какими словами выразить свои чувства в письме матери погибшего друга. Или, как мы уже видели, Герой Советского Союза просит, чтобы корреспондент в нарушение «субординации» прежде, назвал имя друга.

И уже не удивляешься, когда читаешь в дневнике Нельсона: «Все почести этого мира не стоят одного хорошего друга». «Ничего нет горше, чем потерять человека, которого считал другом».

 

с. 78

«Никогда счастье не ставило человека на такую высоту, чтобы он не нуждался в друге». «Исключить из жизни дружбу все равно, что лишить мир солнечного света». «Как трудно было бы перенести наши несчастья без друга, который испытывает их еще сильнее нас».

На этот раз Нельсон не комментировал мысли древних мудрецов. Но, скажу, и здесь было одно исключение. Сначала записал в блокнот слова Адамса «Друг, достигший власти, — потерянный друг». Потом добавил от себя: «Хочется верить, что Генри Адамс имел в виду не военное время, где из двух друзей кто-то непременно имеет хоть какую-то власть над другим. Но это обстоятельство не мешает обоим спорить за право первым броситься в огонь».

17 августа 1942 года «Правда» сообщила, что «группа самолетов, ведомая капитаном Степаняном, обнаружила три транспорта противника. Несмотря на грозовую облачность и плохую видимость, летчики атаковали врага. На транспорте, груженном боеприпасами, водоизмещением в 3 тысячи тонн, произошел сильный взрыв. Транспорт затонул». Сразу после публикации в «Правде» в летную часть к Степаняну явился фронтовой корреспондент. На вопрос: «Что бы вы могли добавить к тому, о чем рассказано в «Правде»?, он, по словам Клименко, ответил; «Прежде всего, что в «группе самолетов» кроме Степаняна были конкретные парни и что конкретные летчики «атаковали врага». А зовут этих конкретных парней Романов, Рубцов, Журавлев и Ткачев».

Нельсон очень любил это слово «конкретность». Мог громко заявлять, что «любовь конкретна», «оперативность конкретна». Кстати, я очень даже согласен с Нельсоном, что оперативность — понятие конкретное. Могу привести и пример конкретный. Выше говорилось, что «Правда» 17 августа сообщала о подвиге Нельсона Степаняна, который потопил вражеский транспорт.

 

с. 79

Республиканская газета «Коммунист» приводила выдержку из «Правды» и сделала одно примечание: «Впоследствии Степанян писал родным, что потопил вражеский транспорт в день рождения своего сына Вилика — 14 августа». Значит, всего три дня потребовалось, чтобы главная газета страны успела опубликовать рассказ о конкретном бое. Поистине оперативность конкретна, как любил повторять Нельсон Степанян, для которого конкретным понятием была и дружба.

 

* * *

 

Писатель Наири Зарьян часто захаживал на чашку чая к родителям Нельсона. Вспоминает, как десятого февраля он в очередной раз заглянул на Екмаляна, 13, начал, как всегда, разговор издалека, затем, как бы невзначай, достал блокнот и стал записывать.

Через какое-то время уже сами родители вспоминали, как к ним в гости приходил знаменитый писатель, все выспрашивал о сыновьях. А потом со всеми подробностями написал о боевых делах Нельсона. Удивлялись родители. Они ничего такого о боях не говорили, а писатель писал так, словно был их очевидцем. Удивлялись и тому, что почти из всего того, что они рассказывали Зарьяну, ничего не вошло в очерк.

— Как же вы так сумели? — спросил писателя Георгий Константинович. — Откуда взяли материал? Мы же вам рассказывали только о детстве нашего сына.

— Я вас расспрашивал о детстве не для того, чтобы писать о его ребячьих шалостях, хотя и это, наверное, когда-нибудь пригодится. Я должен все знать о человеке, о котором хочу написать хотя бы одну страницу.

 

с. 80

После многочисленных бесед с родителями Зарьян писал: «Летное мастерство и отвага Нельсона впервые проявилась на полях Одесчины. Это было летом 1941 года. Под солнцем созревали пшеничные поля. Поникшим под тяжестью зерна колосьям снились косари. Но из-за горизонта надвигалась огромная стена пыли. Румыно-фашистская свора, идущая с запада, топтала и уничтожала урожай, выращенный потом советского народа. Впереди шла их кавалерия, следом — артиллерия на конной тяге и далее — моторизованная пехота, танковые подразделения. Гнусная фашистская саранча черной тучей заволакивала весь горизонт на своем пути.

Но вот на ясном украинском небосклоне появилась грозная стая истребителей и штурмовиков. Младший лейтенант Нельсон Степанян летел на крайнем правом крыле штурмовиков. Своими большими черными глазами всматривался он в извивающееся внизу чудовище. Враг открыл зенитный огонь. Однообразный гул моторов был заглушён взрывами снарядов. Тысячи раскаленных пуль исполосовали небо. Смерть носилась вокруг храбрецов. Но это не помогло фашистам.

Нельсон быстро нашел свою цель и, прорвав грозовую завесу зенитных снарядов, стремительно ринулся вниз. Земля сотрясалась от взрывов бомб и он, несколько раз совершив круговые полеты над скоплениями вражеских войск, ясно увидел результаты своих сокрушительных ударов. Фашистские танки, пушки, фургоны были превращены в безобразную кучу лома.

В это время товарищи Нельсона взяли в клещи вражескую кавалерию. Фашисты в панике бросились к ближайшему пшеничному полю. Нельсон настиг их. Лошади, оказавшись без всадников, понеслись на восток.

Пока Нельсон искал и расстреливал скрывавшихся в пшеничном поле кавалеристов, его товарищи были заняты угоном конского табуна к нашим окопам. Нельсон угадал намерение своих друзей, и, исчерпав весь запас пулеметных лент, поспешил им на помощь. Штурмовики пригнали в наши войсковые части несколько сот боевых коней. Это был великолепный трофей…»

 

с. 81

После публикации этого материала вновь на Екмаляна, 13 встретились писатель и родители Нельсона. В дневнике своем Зарьян записал: «Тогда, десятого февраля, и мать, и отец Нельсона рассказывали о сыне. О его увлечениях. Много говорили о его страсти к истории и историческим книгам. О том, что сын мечтал стать историком. Но когда в газете «Хорурдаин Айастан» вышел мой очерк, они были очень удивлены тем, что я описал воздушный бой. Они не знали, что у меня под рукой были десятки писем, вырезок из фронтовых газет, рассказы фронтовиков».

Разговор между писателем и родителями Нельсона состоялся десятого февраля сорок третьего года — в день моего рождения. Мне тогда исполнилось восемь лет. До сих пор я помню тот день — пожалуй, один из самых горьких в моей жизни. Были потом и погорше, но этот особенно запомнился. С утра, как обычно, я отправился к хлебному магазину, который стоял на углу Коммунистической улицы и Советского проспекта в городе Степанакерте. С пяти утра выстраивалась очередь за хлебом, который привозили к семи-восьми часам. На всю жизнь запомнились мне эти длинные и ужасно печальные очереди взрослых и детей, одетых в залатанную одежду. Почти все уже к тому времени, к десятому февраля сорок третьего года, успели получить похоронки.

И потому многие в очереди молчали. Не судачили. Крепко сжимали в кулаке хлебные карточки. Иногда в очередь я приводил с собой своего младшего брата Борика.

И всякий раз мы несли хлеб домой, чувствуя себя героями. Хлеб тогда отпускали на вес, и, как правило, на горбушку ставили ровно нарезанный острым ножом ломоть хлеба.

 

с. 82

И геройство наше с Бориком заключалось в том, чтобы не съесть до дома этот довесок. Однажды я почувствовал, как меня тошнит от теплого пахучего духа хлеба. Голод душил горло. Я задыхался. Но знал, что рядом шестилетний брат и надо сделать все, чтобы он не заметил моей минутной слабости.

В тот печально памятный день, когда я приблизился к весам, стоящим на деревянной полке, на которой никогда нельзя было увидеть ни крошки, неожиданно появилась женщина, словно выросла из-под земли. Она с криком схватила меня за ворот и силой стала вытаскивать из очереди.

Я знал эту женщину. Не раз она прямо на улице оскорбляла в присутствии своих маленьких сыновей нашу маму. Из крика и обрывочных фраз этой женщины мы уже знали, что ее мужа, руководящего работника, забрали на фронт только потому, что выяснилось, что он был в свое время дружен с нашим отцом, которого я в последний раз видел опять же десятого февраля тысяча девятьсот тридцать седьмого, когда дома хотели в семейном кругу отметить мое двухлетие. Брату же тогда было ровно шесть месяцев. Я потом лишь слышал от взрослых, что отца моего объявил врагом народа сам Мирджафар Аббасович Багиров. Этого изверга почему-то всегда называли по имени и отчеству.

Женщине этой удалось-таки вырвать меня из очереди. Вначале толпа стыдила ее. Заступалась за меня. Но когда она стала напирать на нее, называя меня отпрыском троцкиста и врага народа, то, я не мог не заметить, как очередь разом притихла.

А теперь мне жаль уже не себя, а саму очередь.

В тот день я вернулся домой без хлеба. Шел по морозной Коммунистической улице к дому номер двадцать пять и думал о том, что мама и брат ждут и меня и хлеб.

 

с. 83

Многие годы спустя, вспоминая тот день, я уже думал о том, что победа принесла в наши дома не только хлеб. Она не только провела в декабре сорок седьмого реформу денег и отменила хлебные карточки, но и перепахала души людей, все еще стоявших в очередях. Они бы уже так не поступили, случись нечто подобное.

Я думал еще и о том, что в тот день на всех фронтах шли ожесточенные бои во имя того, чтобы не случилось, может, самого страшного с нашим народом. Представить только: запуганные, измордованные сталинщиной, бериевщиной, багировщиной люди в довершение ко всему могли потерять свободу родины. Никогда не задумываемся над тем, что победа вернула нам не только свободу, но и человеческое достоинство. Упредила рабство. Тема не должна забываться. К ней мы еще вернемся.

 

* * *

 

Это сейчас, в эпоху перестройки, мы открыто и искренне пишем и говорим о проблемах «малых родин», которые вместе и составляют одну общую проблему большой Родины — страны нашей. В самом деле, долгие годы под всевозможными догматическими лозунгами так упорно игнорировались наши так называемые местные проблемы, что, казалось, и нет их вовсе. Читая письма Нельсона, вслушиваясь в рассказы тех, кому доводилось подолгу беседовать с ним, я не раз убеждался, что летчик очень близко воспринимал все, что касалось его родного Карабаха, его родного Еревана, его родной Шуши. И когда началась война, не забывая ни на день свои родные края, он уже по большому счету говорил и думал о судьбе родной страны, родного Советского Союза.

 

с. 84

Даже в письмах, которые Нельсон писал в перерывах между боями, упоминались Карабах и Ереван. Он просил брата сберечь все его записи, все его тетради, брошюры, книги о родной Шуше. В этой книге я решил рассказать о «последней родине» Нельсона — прибалтийском городе Лиепае. А раз так, необходимо хотя бы вкратце остановиться и на его «первой Родине» Шуше. И хотелось бы сделать это, если можно так выразиться, рукой Нельсона. Привести здесь те самые подчеркнутые места в книге, которые показал мне Демиль Степанян.

«Нагорный Карабах», Баку, 1925 год. Брошюра издана по линии «Общества обследования и изучения Азербайджана». Напечатана в типографии «3-й Интернационал» — тираж пятьсот экземпляров.

Нельсон подчеркнул на странице 8 строки о том, что Карабах был выделен в автономную область по признаку большинства: «94,4 процента жителей его составляют армяне, 5,6 процента — тюрки». Далее на многих страницах имеются пометки на полях о том, что война стерла все и без того условные границы между нашими республиками, нашими народами. Так было всегда в Российском государстве. И тем оно было сильно. Много пометок о Карабахе. Приводил он цифры, которые, по словам младшего брата, поражали и Орбели, и поэта Шираза, который после торжественного вечера в театре оперы и балета имени Спендиарова оказался в комнате, где проходила беседа. Теперь я знаю, откуда Нельсон брал цифры. В его библиотеке сохранилась еще одна книга о Нагорном Карабахе. Написана она Мариэттой Шагинян в 1927 году. Издана в Москве Госиздатом.

Нельсон подчеркнул строки: «Нагорный Карабах — феодальная область, дворянский кусочек Армении. Здесь сохранились старинные княжеские роды, меликства, поставлявшие для русской государственной службы полковников и генералов.

 

с. 86

Но эти мелики не похожи на мечтательных и гордых грузинских князей. Возвратился седоусый чин к себе в Карабах, снял николаевскую шинель, сам идет на гумно, на молотилку… Из общего числа 212 сел было стерто с лица земли 59. Четверть населения (37000 душ) осталось без крова, 7000 хозяйств сожжено. Города превратились в пустыню — Степанакерт после 1920 года насчитывал уцелевшими 2—3 дома, в Шуше сожжена и превращена в развалины вся армянская часть. После безумных зверств и сплошного обнищания население как бы удержало у себя в памяти горький вкус стыда. Круговая порука забвения…».

— Тут ведь дело не в том, — говорил Нельсон на той встрече в театре. — что в число погибших моих соотечественников вошла бы вся моя семья. Мои родители, мои братья. Нам просто повезло, и мы уехали из Шуши накануне резни. Дело в том, что османцы сделали свое звериное дело по-зверски, оставаясь безнаказанными. Они сеяли рознь между соседями: христианами и мусульманами.

Просмотрев книги, которые мне передал Демиль, я понял, откуда он взял это самое слово «зверье»… На странице тридцать шесть подчеркнуто: «Но пройдут годы, а может быть и десятилетия, и в Шушу станут ездить туристы — уже не ради ее красоты и климата, а ради исторического урока, разыгравшегося в ней как в поучение всему Закавказью, урока, подобного тому, что мы видели в Помпее и Геркулануме. Только там действующим лицом была слепая стихия природы, а здесь слепая стихия зверя, разбуженная в человеческой массе при помощи человеческого слова… Здесь в течение трех дней в марте 1920 года было разрушено и сожжено 7000 домов и вырезаны — цифры называют разные: одни говорят, три-четыре тысячи армян, другие — свыше двенадцати тысяч. Факт тот, что из тридцати пяти тысяч армян не осталось в Шуше ни одного».

 

с. 87

… Незадолго до смерти Шираза, готовя публикацию диалога с ним, я попросил его рассказать о подробностях той встречи с Нельсоном. Великий поэт сказал, что на всю жизнь запомнил он слова академика Орбели.

— Дорогой Нельсон, — сказал Орбели, — сейчас идет война и нет у нас другой задачи, кроме как сделать все, отдать все для победы. Долгие годы я живу и работаю под балтийским небом. Ты сейчас воюешь в балтийском небе. И я скажу тебе, что никогда не удастся восстановить ни один разрушенный пантюркистами армянский город, если что-то случится с Ленинградом. Полжизни я посвятил раскопкам неповторимой нашей столицы Ани, которая своими мертвыми храмами сейчас сиротливо смотрит на левый берег, или, как в Турции говорят, на русский берег Ахуряна. Могу сказать, не осталось бы сегодня ни одного армянского населенного пункта, если бы не Петроград со своим Октябрем. И сегодня, ты должен знать, судьба Ленинграда — это судьба всей исторической Армении. Это тот самый случай, когда правомерно выражение: «Нельзя, чтобы хотя бы один волос упал с головы города». На карту поставлена судьба страны. Нет сегодня отдельных республик, отдельных народов. Есть одна страна. Один народ. Советский. Замысел Гитлера с самого начала был ясен всем: уничтожить Москву и Ленинград и тем самым обезглавить страну. Урок этот он выучил у турок. И ты должен знать, что российские города Шушу, Карс, Эрзрум вандалы разрушили вовсе не случайно. Так начал реализовываться чудовищный план пантюркистов, мечтающих сегодня о том, чтобы Гитлер разрушил все русские, а стало быть, все, так называемые, христианские города. И как археолог скажу: самое страшное — когда варвары и вандалы, разрушив города аборигенов, становятся хозяевами развалин, ведут в них раскопки, как это было в Ани.

 

с. 90

Отстоим сегодня Ленинград — спасем цивилизацию, которая отвергает идеи панисламизма. Не богу было угодно, чтобы с тысяча восемьсот двадцать восьмого года Восточная Армения стала бы Российской, а нашему народу было угодно связать свою судьбу с русскими, объединиться против общего врага. А за Шушу можешь быть спокойном. Спасете вместе со своими друзьями Ленинград — Шуша тебя не забудет. Не забудут шушинцы, армяне и азербайджанцы. И пусть тебя в ленинградском небе благословит дух великой святой троицы — Нарекаци, Низами, Руставели.

 

* * *

 

Перелистывая страницы архивов, я ловил себя на мысли, что каждый документ, называемый у специалистов «единицей», может стать темой для рассказа, очерка, философских раздумий.

Идет война. Каждый день наполнен тревогой и трагедией. Погибают боевые друзья. Поднимаясь в воздух для выполнения боевого задания, штурмовик, хочет он того или нет, невольно думает о том, что полет этот может стать последним. Найти бы хоть минуту свободного времени и, сосредоточившись, написать пару слов матери и невесте. Но когда выпадает такая минута, он пишет письмо отцу боевого товарища.