Часть 6

с. 151-180

 

Остальные части – http://crossroadorg.info/balayan-stepanyan/

с. 151

В моем полку большинство русские. Бесстрашные парни. Но однажды в небо взвились, весело помахивая крыльями, словно шли не на бой, а на парад, русский Попов и дагестанец Акаев, украинец Батенчук и еврей Бабинский, грузин Багашвили и армянин Авакян. Это был неповторимый букет наций. Многие из них не женаты. Я хочу, чтобы у них были дети, чтобы они пригласили меня на рождение сыновей. И тогда я на правах облысевшего, как Сократ, старца скажу им: «Братцы, вам никогда не удастся создать мудрецов, если вы будете убивать в детях шалунов». И добавлю, ссылаясь на самого мудреца: пусть дитя шалит и проказничает, лишь бы его шалости и проказы не были вредны и не носили на себе отпечатка физического и нравственного цинизма; пусть оно будет безрассудно, опрометчиво, лишь бы оно не было глупо и тупо, мертвенность же и безжизненность хуже

всего.

Но я знаю, не пригласят меня друзья на дни рождения своих детей. Слишком скверно точит червь мою душу. Все что-то говорит. Все о чем-то напоминает. И я почему-то все время, как только взглядом дохожу до западных границ СССР, чувствую, что дальше я не смогу. Остается только гадать, где? В какой точке карты Прибалтики я поставлю свою точку. Мне тридцать один. Я только буду спокоен, что настанет день, когда мой пятилетний сегодня сын будет старше своего отца. И будет мир на земле. И будет хорошо моему сыну. И армянам будет хорошо и евреям, и всем тем, кому в то время на земле исполнится тридцать один год. Я твердо знаю это. Не знаю лишь я того, где поставлю свою точку. И еще не знаю, может, самого главного — куда я упаду? На землю или на воду?!».

Письмо это Нельсон так и не отправил. По мнению Демиля, это вовсе и не было письмом, предназначенным кому-либо конкретно.

 

с. 152

В последние месяцы Нельсон делал много записей в блокнотах, в ученических тетрадях. В нем словно пробудился писательский дар. Об этом говорило и то, что он много читал. Друзья отмечали перемену в характере. По-прежнему веселый, острослов, но все чаще и чаще словно находило что-то на него. Уединялся, писал, читал.

Он тщательно готовился сам и готовил свой полк к перелету на Север. К берегам Балтики. В день, когда начался перелет, Нельсон выступил перед младшими командирами. «Мы отправляемся на решающий бой. Никто не вправе терять надежды на победу. Мы без надежды, словно самолет без крыльев. Ничто не кончено для того, кто жив».

 

* * *

 

Из беседы Челнокова и Степаняна. Вспоминает дважды Герой Советского Союза Челноков:

— С Нельсоном мы стояли перед огромной картой европейской части страны, и вдруг он спрашивает, как-то неожиданно переходя на другую тему: «Интересно, где, в какой точке страны погиб первый советский человек? Кто он? Ведь был он. И имя у него было. И где, в какой точке страны погибнет последний? Кто он будет? Когда это будет?».

Я тогда сказал Нельсону, что, наверное, все-таки первый человек наш погиб от бомбежки. Он, может, погиб в постели, во сне. Потому что еще до того, как прозвучали первые выстрелы, уже рвались бомбы. А вот первый солдат, наверное, погиб на берегах или Черного, или Балтийского. Тогда мы еще не знали о событиях, развернувшихся в Брестской крепости. Лишь спустя годы узнаем мы о них не из книг и статей военных историков, а непосредственно из уст писателя Смирнова…

 

с. 153

Балтийск. 1955 год. Служба на флоте. Каждый вечер мы, матросы и старшины, собравшись в кучу, вслушивались в живой голос Сергея Сергеевича Смирнова. Он читал по всесоюзному радио только-только написанные страницы из знаменитой «Брестской крепости». Это было так неожиданно для нас, что даже не верилось. Ведь, как уже говорилось, нам внушали, что войну вел и выиграл самый-самый генералиссимус. И вдруг молодые парни. Идущие на осознанную смерть комиссары и командиры. Бесстрашные комсомольцы. Женщины и дети, которых нужно было спасти во что бы то ни стало. А как я гордился, когда Сергей Сергеевич рассказывал о подвигах юного комсомольского вожака Самвела Матевосяна! Вмиг стал именинником среди матросов. Радости не было предела. Тогда я не предполагал, что спустя многие годы, встречусь в Ереване с Самвелом Минасовичем Матевосяном. Вернулся я после длительного пребывания на Камчатке домой и узнал, что герой Бреста оклеветан, что возбуждено против него даже уголовное дело за то, что он построил… дом, который был назван дачей.

Вместе с камчатскими друзьями на крохотных самоделках «Вулкан» и «Гейзер» дошел я от Камчатки до Черного моря и добрался до Западного Буга. Река приграничная. Никого кроме нас не было на ней. Мы имели «добро» пограничников. Прошел чуть ли не все реки страны, глазел чуть ли не на все берега отечественных рек, но ничего подобного Западному Бугу не доводилось видеть. Словно девственная река. Густой лес. Тихая мирная вода. И чем ближе мы приближались к Бресту, тем чаще думали о первых часах, первых минутах войны. Слева по бортам «Вулкана» и «Гейзера» готовились выступить немцы, справа — спала огромная страна.

 

с. 154

У места впадения реки Мукавец в Буг стояла никому еще тогда не известная крепость. Гарнизон крепости тоже спал. Не позволялось быть начеку. Люди видели врага на противоположном берегу. Видели, как тот готовится их убивать, но им приказывали спать. И в первые часы войны гарнизон Брестской крепости оказался в окружении. Мир еще не знал, что враг, завоевавший Европу, захвативший уже Лиепаю, подошедший к Москве и Ленинграду, не сумел еще ступить ногой на территорию крепости, которая стояла на самой границе. Более месяца продолжалась оборона Брестской крепости. Я, конечно, не собираюсь рассказывать о том, что всем хорошо известно. Хотелось бы только напомнить, что в обороне Брестской крепости принимали участие представители более тридцати наций и народностей.

Знал бы Гитлер, который, еще будучи Шикльгрубером, разрабатывал «теорию» молниеносной войны, что на крохотном островке океана войны представители более тридцати национальностей, как братья родные, будут драться плечом к плечу, будут умирать уже в первые минуты войны, не теряя веры в победу… Знал бы о том, что будет в Брестской крепости, не начал бы войны. Ведь Шикльгрубер-Гитлер был уверен, что успех блицкригу принесут не только вероломство, попрание норм международного права, преступные методы ведения войны, но и то, что все нации и народности Советского Союза «перегрызут» друг друга. Он об этом думал и 25 мая 1940 года, когда утвердил генеральный план «Ост», и 21 июля, когда отдавал приказ о подготовке нападения на СССР, и 28 сентября, когда подписал так называемую директиву № 21, которую самолично назвал «Барбароссой», и в марте 1941 года, когда определил свою «сверхзадачу», которая сводилась к «уничтожению Советского социалистического государства, порабощению советского народа». Он был уверен, что уже двадцать второго июня сорок первого года произойдет раскол между нациями и народностями. Фюрер не знал, что под самым его носом, в окруженной Брестской крепости, русский и еврей, украинец и грузин, белорус и узбек будут до крови спорить за право погибнуть первыми во имя спасения женщин и детей.

 

с. 155

И вдруг уголовное дело за строительство дачи. Вызывали на суд человека, которому писал Маршал Советского Союза И. С. Конев: «Герою Великой Отечественной войны, герою Брестской крепости, ветерану Первого Украинского фронта — в знак глубокого уважения и признания Ваших боевых заслуг перед Родиной». «Славным героем Брестской крепости» назвал Самвела Матевосяна великий полководец Жуков. Адмирал Флота Советского Союза Исаков написал письмо, которое завершил словами: «от любящего Вас за отвагу и героизм на войне с врагами».

Я читал все, что было написано о Матевосяне его боевыми командирами и друзьями, которые в подробностях описывали подвиги участника обороны Брестской крепости, и ловил себя на мысли, что, конечно, даже героическое прошлое человека не может служить ему индульгенцией, освобождающей от наказания за нарушение закона. И все же не верилось, что герой войны может нарушить закон. Все думал о Нельсоне, со святостью относившемся к высокому чувству государственности, без которого невозможно идти на смерть за Родину. И воистину чувствовал я себя счастливым, когда получил письмо от заместителя Генерального прокурора СССР товарища Найденова, который принес надзорный протест, отменяющий приговор. Уголовное дело в отношении героя Бреста Матевосяна, построившего дом, «прекращено из-за отсутствия состава преступления».

Получил я письмо от заместителя Генерального прокурора страны в марте восемьдесят седьмого года, в самый разгар работы над документальной повестью о Нельсоне. Прочитал и подумал о том, что в свое время бывшего фронтовика опозорили на всю республику, а вот теперь вряд ли у судей и иных руководителей хватит гражданского мужества публично извиниться перед ним, перед его сединой.

 

с. 156

И здесь хотелось бы от имени современников попросить прощения за нанесенную обиду у солдата, который мог погибнуть первым ранним утром двадцать второго июня тысяча девятьсот сорок первого года.

 

* * *

 

Сорок седьмой штурмовой авиационный Феодосийский полк Военно-Воздушных сил Краснознаменного Балтийского флота вел строжайший учет боевых действий. Появились термины «арифметика боя», «арифметика операции:», «арифметика победы». С двенадцатого апреля 1944 года полком командовал подполковник Н. Г. Степанян. Персональной «арифметикой командира полка» теперь уже занималось сначала командование дивизией, а затем и Военный совет флота.

Первый после «черноморского перерыва» боевой вылет. Командир полка обратился к штурмовикам. Начал он с дорогого сердцу каждого летчика сорок седьмого полка слова «шарики». Таковы были позывные полка. Но словом этим обычно пользовались в воздухе. А тут на земле, на стоптанном плацу: «Дорогие мои «шарики»! Легенда продолжается. Мы вновь вместе под балтийским небом. Один ученый сказал, что нынче раны советских бойцов заживают быстрее, чем это было в сорок первом-сорок втором. Я лично вообще вычеркнул из своей биографии такие слова как «рана» и «контузия». У нас, у штурмовиков сорок седьмого, только два измерения — жизнь и смерть. Остальное — это борьба. Родина — это единственное, что бессмертно. А наша с вами жизнь — это борьба за бессмертие Родины.

 

с. 157

От каждого из нас сегодня зависит то, как быстро придет победа. Но горе нам, если мы возомним, что можем приблизить победу в одиночку. Человека создавал народ. И человек необходим для человека. Полк — одна семья. Каждый сбитый самолет врага, каждый потопленный вражеский транспорт — это дело общее. И дело каждого. Отныне арифметика боевых действий полка — это арифметика победы. Нами в общей сложности произведено девятьсот сорок семь боевых вылетов на уничтожение плавсредств, живой силы и техники противника. Мы не просто летчики — морские летчики. И задача наша очищать не только небо советское, но и море советское, побережье советское. Каждый боевой вылет — это боевой вылет всего полка, сделанный во имя нашей общей победы».

И когда после нескольких подряд блестяще проведенных операций, в результате которых противник понес чувствительные потери, большая группа летчиков 47-го полка была представлена к наградам, а командир — к званию дважды Героя Советского Союза, Нельсон попросил командование при заполнении «Краткого, конкретного изложения личного боевого подвига или заслуг» непременно отметить общие показатели всего полка.

Так и было сделано.

Документ был составлен в 1944 году. 18 августа. За сто восемнадцать дней до гибели. Это был последний официальный документ в военной биографии Нельсона Степаняна. За оставшиеся сто восемнадцать дней полк сделал так много, что было уже не до личной арифметики. Однако на командира 47-го авиационного полка других документов командование уже не составляло. Оно ждало ответа из Москвы. Ответа на свое представление в Президиум Верховного Совета СССР о присвоении Нельсону Степаняну звания дважды Героя Советского Союза.

 

с. 158

Сам-то он уже и позабыл, что на него составили наградной лист. Он воевал. Он выступал в тот самый день, 18 августа 1944 года перед «шариками»: «Дорогие вы мои, официально Прибалтийская наступательная операция еще не началась. Но мы каждым своим вылетом приближаем этот день»,

18 августа пошел по инстанции документ, о котором Нельсон еще не знал. С ним говорили. Уточняли какие-то данные. Но он не знал для чего. Он только сказал командиру 11 штурмовой Новороссийской дважды Краснознаменной дивизии ВВС КБФ полковнику Манжосову, что отныне у него один постоянный адрес — Ереван, проспект Ленина, 1, кв. 6. И еще: «Пишите, товарищ полковник, ранений и контузий нет».

Думается, Нельсон так и не узнал, что было написано в том документе. Слишком поздно пришел ответ. Он никакого ответа и не ждал. Он воевал, командовал полком, И, может, поэтому нужно привести здесь полностью содержание документа, составленного 18 августа 1944 года,

«За период участия в боевых действиях — с июня 1941 года по июнь 1943 года и с 12 апреля по 18 августа 1944 года произвел 239 успешных боевых вылетов на самолете Ил-2, во время которых потопил: 1 миноносец, 2 сторожевых корабля, 1 тральщик, 2 сторожевых катера, 2 торпедных катера, 5 транспортов общим водоизмещением до 18000 тонн. Уничтожил до 5 000 человек живой силы, 80 танков и 600 автомашин, 40 орудий полевой артиллерии, 60 орудий зенитной артиллерии, 30 орудий МЗА, 130 пулеметных точек, 40 железнодорожных вагонов и 1 паровоз. Разрушил четыре переправы, вызвал до 80 взрывов и 70 пожаров, в воздушном бою сбил 2 самолета типа Ю-88 и уничтожил на земле 25 самолетов разных типов.

 

с. 159

За успешную боевую работу и проявленный при этом личный героизм Указом Президиума Верховного Совета СССР в октябре 1942 года удостоен звания Героя Советского Союза, а также награжден орденом Ленина и тремя орденами Красного Знамени — в 1941, в 1942 и в июне 1944 годов.

После представления к высшей правительственной награде, с мая 1942 года по 18 августа 1944 года лично произвел 113 успешных боевых вылетов на самолете Ил-2. С 12 апреля 1944 года командует 47 штурмовым авиационным полком, который под его командованием отличился в боях за Феодосию, Севастополь и в Выборгской операции, за что получил наименование «Феодосийский» и награжден орденом Красного Знамени. Полком за период командования, тов. Степаняна произведено 1454 успешных вылета. В результате чего уничтожено различных кораблей и транспортных судов 53, общим водоизмещением свыше 30 000 тонн (повреждено — 45, самолетов различных типов 13 (повреждено 5), батарей артиллерийских, минометных — 51, вагонов — 10, автомашин — 25, дзотов — 4, складов — 3, живой силы — 4000 человек.

Свои потери за этот период — 13 экипажей.

Всесторонне развитый командир. Обладает хорошими организаторскими способностями. В полку, с момента прихода в него тов. Степаняна, значительно повысилась дисциплина и организованность личного состава, повысилась эффективность боевой работы, сократились боевые потери и летные происшествия, не связанные с воздействием противника.

Личным примером в бою воспитывает и воодушевляет летчиков на героические подвиги.

 

с. 160

За время пребывания в 47 ШАФКП с 12 апреля по 18 августа 1944 года лично произвел 13 успешных боевых вылетов, во время которых потопил 1 ВДВ, повредил 1 ТР водоизмещением 3000 тонн, 1 СК, уничтожил свыше 100 человек живой силы, 3 минометные точки, 3 пулеметные точки, подавил огнем 2 батареи МЗА.

За умелое руководство штурмовым Краснознаменным авиаполком, произведшим 1454 успешных боевых вылета;

за умелое воспитание летного состава полка, уничтожившего 53 различных боевых корабля и транспортного судна общим водоизмещением свыше 30000 тонн;

за личный героизм, проявленный во время 113 успешных боевых вылетов на самолете Ил-2 на бомбоштурмовые удары по живой силе и технике противника, —

ходатайствую о представлении товарища Степаняна Нельсона Георгиевича к ВЫСШЕЙ ПРАВИТЕЛЬСТВЕННОЙ НАГРАДЕ — ЗВАНИЮ ДВАЖДЫ ГЕРОЯ СОВЕТСКОГО СОЮЗА.

Командир 11 штурмовой Новороссийской дважды Краснознаменной дивизии ВВС КБФ полковник МАНЖОСОВ».

В августе же сорок четвертого года было написано «Заключение вышестоящих начальников», которое подписал командующий Военно-воздушными силами Балтийского флота генерал-лейтенант авиации Самохин. В документе говорилось:

«В Отечественной войне в боях с немецко-фашистскими захватчиками тов. Степанян проявил высокое летное мастерство и беспредельную преданность Родине.

За период Отечественной войны совершил 239 успешных боевых вылетов на самолете Ил-2 (далее идет перечень уничтоженных летчиком сил и средств противника).

За мужество и отвагу, проявленные в борьбе с немецким фашизмом, ходатайствую наградить командира 47 штурмового авиационного Феодосийского Краснознаменного полка Героя Советского Союза второй медалью «Золотая Звезда».

 

с. 161

В Москву пошел и главный документ, который подписали командующий Краснознаменным Балтийским флотом адмирал Трибуц и член Военного совета КБФ вице-адмирал Смирнов. Имеется на нем запись: «Согласен. Жаворонков».

Семен Федорович Жаворонков. Тогда уже маршал авиации. Еще до войны был командующим авиацией Военно-Морского Флота. И в ходе войны маршал авиации Жаворонков непосредственно руководил боевыми действиями авиации на море и на приморских направлениях.

Семен Федорович знал Степаняна. Еще в самое страшное время войны — в июле 1941 года, как пишет в своих воспоминаниях А. Карасев, — штурмовики получили из Москвы от командующего авиацией Военно-Морского Флота Жаворонкова приказ сделать все возможное и невозможное для уничтожения армады сторожевых кораблей, направляющихся к Ленинграду. Вот что пишет Карасев: «В районе острова Большой Тютерсари появились девять немецких сторожевых кораблей. Нельсону Георгиевичу было приказано потопить два из них.

Группа самолетов, ведомая Степаняном, при подходе к кораблям встретила сильный заградительный зенитный огонь кораблей. И тут Степанян проявил себя как полководец. Он видел, что идти в лоб на врага не имеет смысла, будут большие потери. Тогда он передал по радио: «Полетаем вокруг кораблей, пускай фашисты постреляют, пока не накалятся стволы и не израсходуют они боеприпасы, будем делать вид, что мы хотели бомбить». Степанян начал производить имитацию атаки. Немцы вели бешеный огонь, а он в течение 12 минут держал их в смертельном страхе. Он то пикировал на корабли, то взмывал в воздух. Наконец, он измотал противника. Они не могли понять, что означает этот маневр. В это время Степанян выбрал момент и пошел снова в атаку со стороны солнца.

 

с. 162

Атака была произведена настолько стремительно и неожиданно, что немцы не успели даже опомниться. В результате этой атаки Нельсон Георгиевич Степанян и его ведомый потопили два сторожевых корабля противника. Приказ командования был выполнен. Остальные корабли, спасаясь, ушли в район Таллина. Привезенные фотоснимки подтвердили, что два сторожевика горели. На снимках было видно, как немцы прыгают в воду с борта корабля. Эти снимки были посланы в Москву командующему авиацией Военно-Морского Флота Жаворонкову. Степаняну и его группе летчиков была объявлена благодарность от командующего».

И вот спустя три года командующий ставит резолюцию на документе — «согласен». Согласен с ходатайством о награждении Героя Советского Союза Нельсона Степаняна второй медалью «Золотая Звезда».

 

* * *

 

В то жаркое лето сорок первого Нельсон, поднимаясь в небо над Финским заливом, не раз поглядывал на запад, за невидимую линию фронта. Или, как писали военные корреспонденты, в сторону «района Таллина». «И вот настал час реализации мечты. Одно только не очень понятно: сколько лет прошло? Три или тридцать? А может, все триста? Тогда и думалось, и мечталось как-то по-другому. И страха в душе было больше. Голову не покидала мысль о том, что вот, не дай бог, немцы и впрямь возьмут Москву, ворвутся в Ленинград, перейдут через Волгу. И тогда сметется с карты земли Армения, сдуется, как с молока пена, моя родная Шуша. Убиты будут мать и отец у порога собственного дома». Долго еще не покидали его подобные мысли в то жаркое лето сорок первого.

 

с. 163

Был он тогда младшим лейтенантом с одним гражданским значком, на котором красовались многочисленные нули, говорящие о том, что хозяин его налетал треть миллиона километров. Летая над Финским заливом, он едва ли представлял, что творится там, в «районе Таллина».

А «там» пятого августа сорок первого года восемнадцатая армия немецко-фашистской группы армий «Север» вышла на дальние подступы к Таллину. Через два дня вышли к побережью Финского залива восточнее столицы Эстонии. Тем самым отрезали город от суши.

Нельсон тогда не знал, что Таллин, попросту говоря, не был заранее подготовлен к обороне с суши. Исторический документ утверждает: «Оборонительные сооружения вокруг города начали создаваться лишь во второй половине июля. К строительству привлекались войска, силы флота и население». Не помогло. Слишком поздно мы пришли в себя, и слишком неравными были силы. И 27 августа противник ворвался в Таллин, где развернулись упорные уличные бои. А как же авиация Балтийского флота? Никак. Реальная обстановка была конкретной. Она выражается историками одной фразой: «Вражеская авиация господствовала в воздухе». На авиацию же Балтийского флота возлагалась одна задача: прикрыть отступающие сто кораблей и шестьдесят семь транспортных и вспомогательных судов с более чем двадцатью тысячами бойцов и ценным грузом. Переход тот историки назовут героическим. Ибо корабли проходили по густо минированному Финскому заливу. И то и дело моряки наблюдали адовые воздушные бои над своей головой.

И вот через три года, которые Нельсону казались тремя столетиями, не только не изменилась ситуация. И даже люди не изменились. Как и три года назад «шарики» из 47-го полка в своем большинстве были те же парни.

 

с. 164

По-прежнему командующим оставался В. Ф. Трибуц. Правда, изменилось состояние душ. Любивший записывать в своих блокнотах мудрые мысли Нельсон Степанян вывел каллиграфически: «Надежда умирает последней. И мы старались, как могли, сохранить надежду. И сохранили. А теперь она, спасенная нами, продолжала спасать нас». Есть и дата самой записи. 16 сентября 1944 года. До смерти оставалось восемьдесят девять дней. Целая вечность. Ибо, как показала война, время измерялось не часовой стрелкой, а мечтой о мирном будущем. Время измерялось ценой жизни павших. Глубиной и остротой боли живых.

16 сентября Нельсон писал о Надежде. А на следующий день началась наступательная операция войск левого крыла Ленинградского фронта при поддержке Балтийского флота и приданной ему авиации, куда входил 47-й авиационный полк. Через пять дней Таллин был освобожден.

В ходе боев за Таллин, за материковую и островную Эстонию фашистской оперативной группе «Нарва», входящей в состав группы армий «Север», было нанесено тяжелое поражение.

26 сентября наши войска вступили на территорию Латвии.

Нельсон часто говорил: «У меня много родин». Первой, конечно, он называл Шушу, Карабах. В длинный перечень входили, кроме Армении и России, отдельные города, республики, области. Даже моря. Работая над этой книгой, я совершил путешествие по местам боев Нельсона. Давно я планировал такое путешествие. Вместе с семьей. Трое моих детей записывали все населенные пункты, в которых они побывали во время поездки по Ленинградской области, Эстонии, Латвии, Литве. Четырнадцатилетняя Сусанна на каждом новом месте первой бросалась к киоскам и справлялась о карте края.

 

с. 165

Тринадцатилетняя Лусине обводила кружочком те населенные пункты, в которых бывал Нельсон Степанян. Я им заранее дал список. А десятилетний Гайк, наклонившись над картой, упорно вел морской и воздушный бой. Ему надо было вести свои «войска» из Ленинграда в Калининград. Они насчитали с десяток городов, которые Нельсоном были названы «Родиной». Они хорошо знали и то, что Нельсон записал в блокноте: «Еще одна родина появилась у меня. Обогатился еще одной Родиной. После Эстонии — Латвия».

 

* * *

 

Судьбе, наверное, было угодно, чтобы я, пронося через всю свою жизнь любовь к Нельсону, в конце концов взялся писать о нем. Иначе ведь она, судьба, не устроила бы все так удачно. После десятилетки я поступил в военно-морское училище в городе Пушкине. Потом Ленинградский экипаж. Потом линкор «Октябрьская революция», минный заградитель «Урал». Затем долгие годы, проведенные в Балтийске, который моряки называли «Солнечным Пиллау». Заходил в Клайпеду, в Лиепаю, которую по-прежнему по старинке называли Либавой. И куда бы судьба ни забрасывала меня во время службы на Балтике — всюду я встречал имя Нельсона Степаняна.

В 1970 году я и мои камчатские друзья Анатолий Гаврилин и Анатолий Сальников отправились в очередное многомесячное путешествие по рекам и морям страны на двух самодельных лодках «Вулкан» и «Гейзер». До этого за кормой у наших лодок было уже более двадцати тысяч километров пути. Шли мы с юга на север.

 

с. 166

Из Одессы, где, кстати, начал войну Нельсон, через Днестровский лиман, Днестр, Западный Буг, Припять, Шару, Неман (Нямунас), Куршский залив, побережье Балтийского моря до Ленинграда, а далее, по старой Мариинской системе или Волго-Балту — до Москвы. Тогда во время остановки в населенных пунктах, особенно в воинских частях, мы знакомились с боевыми экспозициями в местных музеях. И всюду Нельсон Степанян. Всюду на меня смотрел улыбающийся красавец с большими глазами. В Лиепае я видел на окраине города начавшееся строительство мемориального комплекса. На фанерной доске были написаны имена героев обороны города. Среди них Нельсон Степанян. Тогда я и мои друзья посетили воинскую часть, где установлен памятник Нельсону. Возложили цветы. Сфотографировались у памятника. Я обратил внимание, что бюст изваян не то из гипса, не то из глины, которую успели уже десятки раз покрасить.

Я продолжал путешествие и думал, что придет, на-верное, время, когда я поближе познакомлюсь с кумиром моего детства. С человеком, который имел много родин. И вот теперь, шаг за шагом следуя по маршруту его боевого пути, добрался я до его последней родины. До Латвии. И мне все казалось, что, роясь в архивах и книгах, беседую с самим Нельсоном. Но только не он мне описывает подробности боев, а я ему. И еще я обещаю рассказать ему о его последнем бое и о том, как он жил после того, как в последний раз взметнулся в небо.

Рижская операция началась на два дня раньше, чем Таллинская. Командующим 1-м Прибалтийским фронтом был генерал армии И. X. Баграмян. В состав франта входили 4-я ударная, 43-я, 51-я, 6-я и 2-я гвардейские армии, 5-я гвардейская танковая армия, 3-я воздушная армия. Большинство из них прошли с будущим маршалом через ад Курской, Городокской, Белорусской, Полоцкой, Шяуляйской битв.

 

с. 167

Сверхзадача Рижской операции: разгромить группировку противника, взять Ригу и выйти на побережье Рижского залива, не допустив при этом отхода немецко-фашистских войск в Восточную Пруссию. Тут-то со стороны моря должны были сделать свое дело летчики-штурмовики Балтийского флота. Это была, пожалуй, самая горячая пора в боевой биографии Нельсона.

Слишком много накопилось на небольшом участке суши и воды людей и механизмов. Все двигалось. Все стреляло. Все взрывалось. Днем и ночью. Задача была одна: не допустить, чтобы противник безнаказанно удирал. Ибо удирают с оружием в руках, а от раненого зверя можно что угодно ожидать. Удирали же большей частью морем. Пытались удрать.

Я спросил Нельсона: «Зачем ты с такими подробностями описывал географию Риги?» И он ответил: «Надо было преградить путь противнику, но при этом постараться не задеть город и мизинцем». И я читаю в его записях, которые он, видимо, сделал перед оперативным совещанием. «Прежде всего нужно знать о всех притоках Даугавы. И не только их названия: Булльупе, Вецдау-гава, Ханана-Гравис, Милгравис, Саргандаугава и другие. Надо хорошо представить себе как и даже под каким углом они впадают в мать-реку. Надо с закрытыми глазами определить не только место озер Кишэзерс или Юглас, но и все большие и маленькие острова как в заливах, так и в просветах рек и притоков. Именно на них противник устанавливает свою зенитную артиллерию. Надо изучить город и любую местность как родной край. Потому что мы освобождаем нашу Родину, наш общий родной край».

С тех пор, как Нельсон был назначен командиром полка, записи делал очень часто. Так, по-видимому, он готовился к своим выступлениям перед соратниками.

 

с. 168

Иногда его, что называется, уводило в сторону. Он не мог и не хотел останавливать ход мыслей и продолжал записывать то, что никак не предполагалось говорить вслух перед строем:

«Я не устал воевать. Я устал просто от войны. С сыном хочу побывать. Поиграть хочу с ним. Как это несправедливо: сына оторвать от отца. Пять лет моему Вилику. А ведь говорят, человек становится человеком именно до пяти лет. Значит, сынишка мой — человек. Значит стал он человеком-сиротой. Мать не заменит отца. И война не заменит отца. Будь она проклята! Ее просто не должно быть. Все, что делает сыновей и дочерей сиротами, должно быть уничтожено в. корне. Я все не могу забыть слова Орбели о том, что кто-то в будущем снова приведет мир к аду. Слово-то какое — «панисламизм». Я тут все думаю о том, чтобы ненароком не разрушить домишко, чтобы бомбы не падали на пашню: мало ли что, глядишь, не взорвется, и тогда в будущем на ней подорвется пахарь, отец маленького пятилетнего сынишки. Я хочу, чтобы я и мои ребята летали лишь вдоль побережья или над рекой, чтобы добивать фашиста. Целые народы отдают жизнь своих сыновей во имя того самого будущего, на которое зарятся будущие фашисты. Да неужели все это снова должно повториться?! Неужели жизнь не научила нас, что фашиста надо прибить в его «тридцать третьем году»? Зачем было ждать тридцать девятого, сорок первого? Кто это позволил себе платить такую страшную цену за страшную ошибку? Так чего же молча ждать, пока фашистский панисламизм создаст искусственно ситуацию нового тридцать девятого, нового сорок первого? Кто будет тогда воевать против новых фашистов? Мой сын? Сын Карасева? Кибизова, Акаева, Мазуренко, Челнокова, Клименко, Попова, Фольхина, Лазарева, Румынова, Климова, Лапкина, Удальцова, Белякова, Старостина, Глухарева, Борисова, Никунова и сотен, тысяч, миллионов других?

 

с. 169

Я хотел бы всех их назвать поименно, как поименно знаю всех в моем полку. И не только штурмовиков, но и техников — Болохова, Лагинова, Калыбабинского, Кудрю, Батенчука, Семенова, Авакяна, Лавренюка, Багашвили. Техники, которым я позволяю время от времени подняться в воздух. Техники, у которых есть или будут сыновья и дочери. Война идет к концу. Но не все они вернутся домой. Не все увидят сыновей, не у всех родится сын. Они своей жизнью спасут тех сыновей и дочерей, которые родятся от других отцов. Они, как и я, сегодня больше и чаще думают о смерти, чем три года назад. И с этим ничего не поделаешь. Мой друг Левон Темурян часто говорил, что самое страшное в боксе — это конец третьего раунда.

Как порой хочется взмыть в поднебесье, к звездам! Хочу быть недосягаемым. Хочу посмотреть на шар земной и сказать ему, что мой позывной — «шарик». Мы с тобой одной и крови, и фигуры, и судьбы. Хочу сказать, что не позволю я больше оставлять детей сиротами. Что останусь здесь посреди звезд до тех пор, пока не будет уничтожено все смертоносное оружие на земле. И буду с высоты звезд убивать каждого, кто возьмет в руки оружие. Буду бомбить дом каждого, кто посмеет разрушить чужой дом. Я напишу звездами на небе, что до скончания века будет наказываться не только сегодняшнее зло, но и зло прошлое. Никакой пощады творцам зла вчерашнего и сегодняшнего. Только так можно упредить его в будущем. Я выведу звездами: жестокость не может быть спутницей доблести… Жестокосердные люди не могут верно служить великодушным идеям… То, что упало, топтать — подлого труса почин… Зло ходит всегда на костылях добродетели… Внушайте ненависть к ненавистничеству… Подлец всегда свиреп; герой великодушен… Злые люди походят на мух, которые ползают по человеческому телу и останавливаются только на его язвах… И я самыми яркими, самыми крупными звездами, взятыми из самых ярких и самых крупных созвездий, напишу на самом черном участке неба: «Кто для многих страшен, тот должен многих бояться».

 

с. 170

Хочу предупредить моих современников-землян, что говорю от имени матери моей и отца моего, от имени жены моей и сына моего и не признаю никаких сроков давности по отношению к преступлениям, совершенным против человечества, против детей, не успевших стать отцами и матерями. Если сын не осудил отца-убийцу, то он, сын, должен быть наказан. Если внук не осудил деда-убийцу, то он, внук, должен быть наказан. И так до скончания века…».

Я вместе с моими детьми совершал путешествие по городам и весям последней родины Нельсона и мне все казалось, что он где-то летает в облаках, которые так часто сгущаются над Балтикой. Мне все время казалось, что он вот-вот сделает посадку, выйдет из тесной кабины Ил-2, снимет с крупной головы тесный шлемофон, протрет платком вспотевшую лысину и, весь сияющий, подойдет к моим детям. Он не заметит ни меня, ни моей жены. Он сразу же подойдет к детям. Обнимет их. Прижмет к широкой груди. Потреплет им волосы и скажет: «Как хорошо, что вы пришли».

Решительный удар войск 1-го Прибалтийского фронта на мемельском направлении заставил командование группы армий «Север» начать шестого октября отвод своих войск из Риги. Мемельская операция продолжалась семнадцать дней. Нельсон записал в дневнике; «За это время, по данным сводки, мы освободили территорию чуть меньше Советской Армении».

 

с. 171

Лишь через сорок лет мне доведется прочитать в архивах сводку тех дней: «В результате Мемельской операции советские войска продвинулись до 150 километров, освободили территорию площадью свыше 26 тысяч квадратных километров и 3500 населенных пунктов». Нельсон хорошо знал, что территория Советской Армении — двадцать девять тысяч квадратных километров. Эта цифра из сводки Информбюро ассоциативно напоминала ему о Родине.

Тринадцатого октября Рига была освобождена. В тот день Нельсон писал брату: «Недавно я узнал, что в Академии наук Армении создана научная секция, которая занимается вопросами археологии и сохранения древних армянских памятников. Еще год назад по нашему старому адресу на Екмаляна я отправил общую тетрадь, в которую заносил названия всех тех мест, где мне довелось видеть армянские памятники. В них я, как ты понимаешь, мало разбираюсь, но волею судьбы мне довелось и до войны, и во время войны побывать в таком большом количестве мест, что невольно стал их коллекционировать. Я тебе рассказывал, как еще до войны, впервые попав во Львов после его освобождения, поразился огромному количеству армянских зданий и особенно армянскому собору, очень даже напоминающему храм Рипсиме в Эчмиадзине. Вот с тех пор я и начал свои записи в той самой общей тетради. Потом был Нахичеван-на-Доку с его Сурб-хачем, потом Белогорск, Феодосия и Ленинград. А потом я пожалел, что отправил домой ту мою тетрадь. Думал, теперь вряд ли что встретится на моем пути к Берлину. Отправил и не знал, что из Моздока поеду в Крым, где чуть ли не после каждой освобожденной частицы нашей земли, то там, то тут встречу армянские памятники. Я очень жалел, что нет со мной моей общей тетрадки в кожаном переплете.

 

с. 172

Я, конечно, не собираюсь открывать америк для наших специалистов, но дело в том, что видел-то все это собственными глазами. Памятники в Феодосии. Увековечен чуть ли не каждый шаг Айвазовского. Никто, наверное, не узнает, что, когда встал вопрос о том, чтобы девяти частям и соединениям присвоить почетное звание «Феодосийский», я очень хотел, чтобы так назвали и наш Сорок седьмой авиационный полк. Очень так хотел из-за Айвазовского. А что тебе, брат, можно сказать о Ялте? Если хочешь увидеть Эчмиадзинскую церковь вне Армении, надо поехать в Ялту. Хотя, я знаю, ты воевал в Севастополе, но тогда ты не мог попасть в Ялту. А мы ее освобождали.

Мне было не до осмотров тогда, когда несколько месяцев назад мы погнали фашистов из Крыма. Но до сих пор помню все то, что довелось увидеть. Не имея с собой тетрадки, я сделал только одну запись. Я тебя прошу, перепиши и вместе с той самой тетрадкой отнеси Иосифу Абгаровичу. А вдруг понадобится. А запись я сделал в Феодосии в доме Айвазовского, откуда, мне сказали, вывезли все картины до прихода немцев. Вот она: «Нам нужно знать, есть ли армянский шрифт в английских типографиях, в Оксфорде, Кембридже или других городах. Вы знаете, вероятно, что много лет тому назад двое братьев Вистон Напечатали в Англии подлинный текст истории Армении со своими собственными латинскими переводами. Существует ли шрифт и где имение? Пожалуйста, осведомитесь у своих знакомых ученых. Джордж Байрон».

Письмо это Демиль получил в конце ноября. Орбели в Ереване не оказалось. Лишь после гибели брата он показал письмо знаменитому ученому, который сказал, что тетрадь его большого друга Нельсона Степаняна представляет ценность уже тем, что в ней имеются записи, сделанные рукой героя.

 

с. 173

Что же касается письма Байрона, то оно широко известно. Написано оно второго января 1817 года, кстати, в год рождения Айвазовского, который и писал картину «Посещение Байроном мхитаристов на острове святого Лазаря в Венеции». Потому-то и оказалась копия письма в феодосийском доме Айвазовского, откуда успели вывезти только сами картины. Академик Орбели дал Демилю еще одно пояснение. Братья Вистон, о которых говорится в письме Байрона Меррею, издали в 1736 году в Лондоне книгу армянского историка пятого века Мовсеса Хоренаци.

Долго я не мог прийти в себя после того, как ознакомился с письмом Нельсона, написанным тринадцатого октября сорок четвертого года. Все думал о том, что же его заставило в столь поистине горячий день вспомнить о своей «общей тетради». Тут ведь дело не только в том, что он искренне, хотя и наивно, полагал: записи могут представить какую-то ценность для ученых. Дело, скорее, в том, что он готовился к худшему. Предчувствуя беду, он готовился к встрече с ней. Делал распоряжения.

На следующий день, четырнадцатого октября, Нельсон, как говорится в документе «Из истории 47-го авиационного полка», воодушевленно объяснял командирам задачи Прибалтийской наступательной операции, которая началась еще месяц назад. Объяснял, стоя перед картой, на которой было изображено тридцать красных стрелок, острием направленных на запад. Гуще всего стрелки были сконцентрированы в Литовской ССР. Они начинались от границы с Белоруссией и устремлялись пиками к побережью. Восемь стрелок. Две в сторону Кенигсберга и Пиллау, одна — к Клайпеде (Мемелю), одна — к Паланге и четыре — к Либаве. Давно уже освобождена почти вся материковая часть Прибалтики. Вильнюс, например, освобожден тринадцатого июля. А вот с Ригой справились только сейчас. И теперь все ударные силы направлены к берегу, к морю.

 

с. 174

Слишком много сил и средств было в группе армий «Север». Били-били эту самую группу, но не так-то легко было добить. Достаточно сказать, что Либаву удалось освободить лишь в мае сорок пятого.

Очень часто — и в приказах по полку, и в разговорах с товарищами — Нельсон упоминал Либаву. На всех картах порт этот им был обведен несколькими кружками. Возможно, он хорошо знал историю этого города. Он ведь любил историю вообще. Изучал историю большой Родины и малых родин, которых у него было так много. Но Либава была особенной для него. В ней, казалось, сконцентрировались все родины.

И чтобы прочувствовать и пережить хоть толику того, что прочувствовал и пережил Нельсон, я вновь поехал в Либаву, нынешнюю Лиепаю.

 

* * *

 

Рано утром, когда Рига была еще окутана сумерками, редакционная «Волга» направилась на восток. Маршрут наш разрезал у самого основания полуостров Курляндия — древнее Курземе.

За рулем сидел высокорослый молодой мужчина, как он потом признается, запутавшийся в «составе» собственной крови. В жилах его течет латвийская, русская, польская кровь. Зовут его Виталий Щепков. Двадцать девять лет. В маленький наш экипаж входил также Александр Хмелевский. Об Александре газеты писали как о человеке из легенды. И я непременно должен рассказать о нем.

Накануне нашего путешествия в Лиепаю я прочитал в латвийских газетах информацию под рубрикой «По материалам ТАСС и АПН».

 

с. 175

«Процесс над Барбье. Лион. Процесс Барбье во Дворце правосудия Лиона постепенно  набирает «крейсерскую скорость». Сформирован суд, которому предстоит вынести приговор бывшему шефу лионского гестапо, а впоследствии агенту американских спецслужб за номером Х3054. Как заявил председатель суда, процесс будет «необычайно продолжительным» и продлится, по-видимому, более двух месяцев. На суде зачитан обвинительный акт.

Свой вклад в материалы лионского процесса внесли советские органы правосудия. Французской стороне передан протокол с показаниями гражданина СССР Александра Хмелевского, проживающего сейчас в Риге. В шестнадцатилетнем возрасте он был насильственно угнан немецкими оккупантами, бежал и вступил в партизанский отряд, сражавшийся на территории Франции. Летом 1944 года он был свидетелем того, как по приказу Барбье без суда и следствия был расстрелян на месте схваченный карателями французский патриот».

Александру Хмелевскому уже шестьдесят. Подвижный. Спортивный. Профессиональный журналист. Заведует в Риге Латвийской общественной приемной «Литературной газеты». Из очерка, опубликованного о нем в газете «Латвийский моряк», я узнал, что им написаны и опубликованы в разных изданиях сотни критических статей, фельетонов, юморесок. И вот знаменитый «свидетель обвинения» любезно согласился ехать в Лиепаю, к местам последних боев Нельсона Степаняна.

— Имя Нельсона Степаняна, — говорит Александр. — хорошо известно в Латвии, особенно на Курляндском побережье. Читая однажды газетную статью о подвиге прославленного аса, я подумал о том, что все накаленное до предела лето сорок четвертого Нельсон Степанян находился не просто в Прибалтике, а именно в Латвии, освобождал Ригу, где я родился в семье военнослужащего. Подумал и о том, что именно в те дни я находился во французском Сопротивлении и видел своими глазами тот неописуемый кошмар, который творился на западном фронте.

 

с. 176

Я попросил Хмелевского пересказать примерный текст его свидетельского показания, направленного с советской стороны французским компетентным органам. — Вместе с немцами, — начал свой рассказ Хмелевский, — в лагерь явились французские гестаповцы. Среди них был Клаус Барбье. Резиденция шефа гестапо, правда, находилась в Лионе, однако под его надзором были еще другие края — и Лимож, и его окрестности. Барбье, ясно, не мог усидеть в своем кабинете, в то время как гитлеровская дивизия «Райх» пыталась уничтожить французское Сопротивление в районе Лиможа — Лиона. Таким образом мы встретились с палачом. Был он, Клаус Барбье, небольшого роста. Одет был в гражданский костюм. Движения быстрые, резкие. Всем своим видом он словно показывал, что никогда не теряет ни единой минуты даром. Кому-то что-то приказывал, на кого-то покрикивал. Здесь же гестаповцы решили, что место по нынешним временам для лагеря военнопленных далеко небезопасное и потому следует перевести его в лиможские казармы.

Никогда не забыть мне тот день, когда нас под усиленной охраной везли в машинах в Лимож. С нами находился француз, участник Сопротивления. Молодой, худощавый. Черные волосы подчеркивали бледность лица. По дороге машина неожиданно резко затормозила. Все мы, подавшись вперед, свалились в кучу. Машина остановилась. На дороге валялись срубленные деревья. В этот момент из кустов выскочил вооруженный человек и одним выстрелом убил немецкого унтер-офицера, находившегося в последней машине колонны. Вооруженный человек исчез так же быстро, как и появился. В это время подъехала машина. Остановилась. Из нее вышел Клаус Барбье.

 

с. 177

Узнав о случившемся, он приказал вывести из нашей машины того худого черноволосого француза. По приказу Барбье парня расстреляли тут же на дороге. На наших глазах. Расчистили путь. Перед тем как продолжить маршрут, Барбье дал команду оставить тело убитого француза прямо на дороге. Как он сам выразился, в знак предупреждения и для устрашения местных патриотов, которые в то действительно накаленное лето сорок четвертого года на каждом шагу преследовали оккупантов. Это была моя вторая и, к счастью, последняя встреча с Клаусом Барбье.

Вскоре французские партизаны освободили узников лиможских казарм. Из военнопленных был сформирован Первый советский полк, который влился в ряды французского Сопротивления. В этом полку юноша Хмелевский и находился до конца войны.

Виталий вел машину уверенно, спокойно. Каждый раз, когда я приглашал его к разговору, он прежде улыбался, а потом заговаривал. Шоссе влезало то в сосновый бор, то в березовую рощу.

На дорожных знаках чаще всего можно было прочитать «Лиепая». Впервые я попал в этот город в 1954 году. На минном заградителе «Урал» из Кронштадта шли походом на юг и вошли в порт Либава. Уже тогда он назывался Лиепаей, но все упорно говорили — Либава. Тогда я зашел просто в очередной порт. Не запомнился он мне потому, что на первый взгляд мало чем отличался от других морских портов. Однако теперь я понимал, что должен заставить себя полюбить этот город, в который когда-то вошел с моря, а теперь — с суши. Я должен был мысленно рассказать моему герою о последней его Родине, о последнем пристанище.

Хмелевский предложил прежде всего зайти в горисполком. Идею наш «экипаж» поддержал.

 

с. 178

Довольно легко нашли здание городского совета. Председатель был в отпуске. Принял нас заместитель председателя Виктор Иванович Матях. Минут через пять он организовал все, о чем можно было мечтать. Заведующая отделом горисполкома Марута Певелсоне повезла нас в Историко-художественный музей, где и представила старшему научному сотруднику музея Жанете Федоровне Поповой. И вскоре передо мной один за другим легли на стол документы о боевых делах 47-го штурмового авиационного полка, множество фотографий, среди которых давно мне известные снимки Нельсона Степаняна.

Посетили мы Братскую могилу на центральном кладбище. Одна из мраморных стен отведена летчикам. Список начинается с Нельсона Степаняна. Я обратил внимание на дату смерти трех Героев Советского Союза: А. И. Грачева, А. Т. Курзанкова, Г. И. Давиденко. Они погибли 8 мая 1945 года. Ведь Лиепая — единственный, пожалуй, наш город, который бомбили и 22 июня 1941 года и 8 мая 1945 года. Город находился в сущем аду все тысяча четыреста восемнадцать дней войны. Ибо взрывы и выстрелы продолжались даже 9 мая, уже после того, как мир узнал о безоговорочной капитуляции. Я все волновался, когда мы подъехали к воинской части, где на плацу установлен памятник Нельсону Степаняну. Ехали по улице Нельсона Степаняна. На мемориальной доске написано: «Командир 47-го полка штурмовой авиации погиб 14 декабря 1944 года в воздушном бою над Балтийским морем вблизи Лиепаи в борьбе за освобождение Советской Латвии от немецко-фашистских захватчиков».

В воинской части к памятнику Степаняну нас сопровождал молодой капитан-лейтенант. Я вспомнил, как много лет назад видел бюст, который был крашен-перекрашен множество раз. Каково же было мое удивление, когда я увидел новый бронзовый бюст Нельсона.

 

с. 179

Знакомое до боли красивое лицо. На постаменте написано: «Легендарный летчик-штурмовик, дважды Герой Советского Союза, сын армянского народа Нельсон Георгиевич Степанян погиб 14 декабря 1944 года».

На просторном стенде богатая экспозиция «Нельсон Степанян». Альбом с фотографиями. Я не расставался с ощущением, что Нельсон Степанян продолжает жить.

Бродил я по древней Лиепае и думал о древней Шуше. Я находился там, где сделал свой последний шаг Нельсон, и думал о городе, где он сделал свой первый шаг. Последняя и первая Родины, и между ними три тысячи километров большой Родины. И мне очень хотелось рассказать ему о последней его Родине. Рассказать до того, как попытаюсь поведать читателю о последних боях, о последнем бое шушинца и лиепайца.

Я хочу начать с того, что городу, в небе которого он дрался, не хватало тогда всего девяти лет до семисот летнего юбилея. На месте нынешней Лиепаи в древности находилось селение Лива. Впервые оно упоминается в договоре, заключенном в 1253 году между Ливонским орденом и курляндским епископом. Окончательное название получил будущий город от куршского слова «лиепа». В переводе означает «липа». Таково поэтическое название города, пережившего на своем веку немало взлетов и падений. Далеко не все гости сулили ему добро. Пожалуй, наиболее светлым был визит Петра Первого, который по дороге в Англию остановился на несколько дней в Лиепае. Это было в 1697 году. По проекту царя было начато строительство порта, продолжавшееся до 1703 года. Был прорыт двухкилометровый канал глубиной до трех метров и создана, по сути, искусственная гавань, что дало возможность самым крупным судам того времени свободно заходить в порт Лиепая.

 

с. 180

Многие, наверное, не знают, что было время, когда Лиепая выполняла роль одного из главных транзитных населенных пунктов, через который вывозились товары из России в Западную Европу.

В начале восемнадцатого века во время Северной войны Лиепаю заняли шведские войска во главе с королем Карлом XII. Город был разорен. В 1812 году в Лиепаю вторглись войска объединенного франко-прусского корпуса маршала Макдональда. И опять — в который раз? — город сильно пострадал.

Город и горожане почувствовали себя увереннее лишь в восьмидесятых годах прошлого века, когда по предложению русского адмиралтейства в Лиепае началось сооружение крепости и военного порта.

Я шел по очень уютной улице Витолу и думал о том, что 22 июня 1941 года, в первые часы войны, здесь были разрушены все дома. На город наступала 291-я немецкая дивизия. Из истории Великой Отечественной войны мы знаем, что «Лиепая была первым советским городом, в защите которого участвовали не только регулярные войска Красной Армии, но и добровольческие отряды гражданского населения».

По иронии судьбы, именно те укрепления, которые в свое время были сооружены для защиты Лиепаи, стали помехой при освобождении города. Примерно с октября сорок четвертого линия фронта находилась всего в двадцати километрах южнее Лиепаи. Уже войска 2-го Прибалтийского фронта после успешного наступления отбросили группу армий «Север» из Восточной Пруссии. К тому времени, как следует из официальной сводки, 29 дивизий 16-й и 18-й армий, восемь боевых соединений и одна бригада были загнаны в мертвую петлю, названную военными специалистами «Курземским котлом». А вот Лиепая оказалась в стороне от «котла». В двадцати километрах.