Часть 4

с. 91-120

 

Остальные части – http://crossroadorg.info/balayan-stepanyan/

 

с. 91

И вот я читаю письмо Клименко, написанное после боя. Друг пишет отцу друга. Пишет о друге. Пишет простые человеческие слова, идущие от самого сердца:

«Здравствуйте, Георгий Константинович! Шлю Вам боевой привет и самые лучшие пожелания. Первым долгом сообщаю, что я и Ваш сын Нельсон живы и здоровы. Георгий Константинович, Вам. наверно, известно, что я с Нельсоном воюю вместе, с первых дней нашей Отечественной войны бьем озверелых врагов на воде и на суше. Как воюет Ваш сын, а мой самый близкий товарищ, Вам известно из нашей печати, да и по радио, наверное, много раз слышали о боевых подвигах Вашего сына. Мы с Нельсоном вместе уже с 1937 года — работали, ковали кадры. И вместе пошли защищать нашу Родину. Давно собирался Вам написать. Вы, наверное, меня не забыли, помните, Вы приезжали в Минводы к Нельсону, меня звать Михаил, фамилия Клименко. Я к Вам часто приходил, когда Вы были у Нельсона, очень хорошо помню то вино, которое Вы привозили Нельсону, хотелось бы еще так провести время. Озверелый Гитлер нарушил покой народа, который так мирно жил. Но ничего, подойдет скоро тот час, когда он начнет расплачиваться за все, что натворил, а этот час недалек. Что нового на нашем фронте, где мы с Нельсоном воюем? Так же озверелые псы пытаются лезть к Ленинграду, но им это никогда не удастся сделать. Он у ворот Ленинграда оставил сотню тысяч своих войск и еще оставит, если не прекратит свой дурной замысел. С горячим приветом Клименко Михаил Гаврилович».

Автор письма не прибавил к подписи «Герой Советского Союза». Я читал подлинник письма, всматривался в ровный почерк Клименко, и думал: боец из пекла войны пишет в далекий и глубокий тыл, чтобы успокоить отца друга. Он утверждает, что недалек час расплаты. «Оставил сотню тысяч своих войск и еще оставит»,— утверждает штурмовик. А ведь письмо написано 19 сентября 1942 года. До завершения Ленинградской битвы было еще 738 дней. До Победы — целая вечность.

 

с. 93

А в это время очень скромный человек пишет письмо отцу друга. Внушает оптимизм. Вселяет оптимизм. Я не случайно заметил «очень скромный человек». Прочтите еще раз строки из письма: «Вы, наверное, меня не забыли, помните…». И даже в середине письма называет себя по имени и фамилии. И так пишет человек, который уверен, что отец друга знает о подвигах сына «из нашей печати, да и по радио». Следовательно, он не может не знать о славных подвигах самого Клименко, который одним из первых в Великой Отечественной был удостоен звания Героя Советского Союза.

За героические подвиги в Великой Отечественной звания Героя Советского Союза были удостоены более одиннадцати тысяч человек. Сто четыре человека были удостоены этого звания дважды. Мне не забыть первое сентября 1945 года. Мы спешили в школу. Школа имени Грибоедова в Степанакерте. Третий класс. Вошли в коридор. На стенах — ну прямо картинная, точнее, портретная галерея. Герои Советского Союза. На самом почетном месте А. И. Покрышкин и И. Н. Кожедуб. Трижды Герои Советского Союза. На следующий день мы узнаем, что три звезды имеются еще и у маршала Жукова. Запомнились в то утро слова любимой учительницы Софьи Амбарцумовны. Слова были сказаны перед уроком математики: «Вглядитесь в лица героев. Золотые звезды, символизирующие подвиги, уже стали историческими реликвиями. Их число отныне не может и не сможет расти. Ибо подвиг их исторический, неповторимый». Корреспондент «Советского Карабаха» вскоре в своем репортаже привел слова Софьи Амбарцумовны. И, помнится, мы задумались над этими самыми «историческими реликвиями». Мы решили, что теперь уже никто не получит золотых звезд. Для этого нужно совершить высокий подвиг.

 

с. 94

Но откуда нам знать было в ту нашу несмышленую пору, что наступит день и рядом с великим Жуковым будет поставлен Брежнев, который согласился, чтобы на грудь ему повесили Звезду в 1966 году — в день его рождения. Ему тогда исполнилось шестьдесят лет. И мы считали, что так, наверное, надо. Нужно поднять авторитет лидера. Но Звезду повесили ему на грудь и в 1976 году. В день семидесятилетия. Опять мы промолчали. Но про себя все-таки проворчали, вспоминая имена тех ста четырех соотечественников, которые дважды в годы войны были удостоены столь высокой, почести. Мы были как-то спокойны. Никому в голову не могло прийти, что человек этот станет когда-нибудь трижды героем. Для этого, думалось нам, придется ему дожить до восьмидесяти лет, то есть до 19 декабря 1986 года. Но вот вдруг в 1978 году в день семидесятидвухлетия (странный юбилей) в один ряд с Кожедубом, сбившим в годы войны шестьдесят два самолета, и Покрышкиным, сбившим пятьдесят девять самолетов, становится человек, который уже успел надеть погоны Маршала. И мы тогда вспомнили знаменитую и популярную фотографию трех трижды Героев Советского Союза — Жукова, Кожедуба, Покрышкина. Снимок был сделан в 1945 году. В центре сорокадевятилетний Георгий Константинович Жуков. Редкая на лице улыбка. Справа от него тридцатидвухлетний Александр Иванович Покрышкин, рослый красавец, который стал первым в стране трижды Героем. Слева — двадцатипятилетний здоровяк-гиревик Иван Никитович Кожедуб, который практически в течение одного календарного года был трижды награжден Золотой Звездой Героя. И вдруг кто-то через тридцать три года после Победы решил втиснуться в яркий ряд «великой тройки».

 

95

Но и этого оказалось мало. Не будем говорить об ордене «Победа», которым, согласно Указу Президиума Верховного Совета СССР от 8 ноября 1943 года награждаются только и только лица высшего командного состава Советской Армии за успешное проведение таких боевых операций в масштабе одного или нескольких фронтов, в результате которых в корне менялась бы обстановка в пользу Советской Армии. Так что и впрямь не будем говорить об этом. Посчитаем нонсенсом сам факт, что человека этого наградили таким редкостным орденом. Как посчитаем нонсенсом и факт присвоения ему звания лауреата Ленинской премии в области литературы. Не виноват ведь он. В одном случае молчали маршалы, прошедшие через огни и воды фронтов, в другом — сами литераторы, которые при вручении премии всенародно утверждали, что они готовы брать у новоиспеченного лауреата уроки словесности. Поговорим о том, как мы дошли до такой жизни, что молча восприняли четвертую Золотую Звезду, которую вручили уже почти выжившему из ума человеку на тридцать седьмом году после окончания войны. И вскоре на всех витринах магазинов страны, в которых медленно, но верно пустели полки, появились красочные портреты Героя Социалистического Труда и четырежды Героя Советского Союза с пятью золотыми звездами, которые едва помещались на левой груди. Анатомы, кстати, считают, что пять звезд никак не могут разместиться на одной половине грудной клетки, если даже у человека, как говорится, косая сажень в плечах.

Именно тогда, именно в то время в газетах стали появляться статьи, рассказывающие о том, как юные циники в метро или автобусе глумятся над бывшими фронтовиками, позволившими себе надеть кителя с наградами. Так что, обвиняя инфантильных юнцов в цинизме, мы, прежде всего, должны были думать о том, что не менее цинично девальвировать и опошлять святая святых — награды за боевые заслуги.

 

с. 96

Я убежден, сегодня, как и всегда, кумирами молодежи останутся Папанины и Чкаловы, Покрышкины и Кожедубы, Степаняны и Клименко, Матросовы и Гагарины. В пятнадцати архивных «единицах», имеющих отношение к Нельсону Степаняну, встречается имя Михаила Гавриловича Клименко. Человека удивительного мужества и удивительной скромности. Герой Советского Союза Карасев рассказывает, как Клименко и Степанян в сложных метеорологических условиях («Видимость 100 метров. Высота облачности 50—100 метров. Туман».) нашли «наступающих немцев и уничтожили их с воздуха». А вечером пришла телеграмма от Ворошилова, в которой говорилось, что в тот день ни один вражеский самолет не мог подняться в воздух. Телеграмма заканчивалась словами: «Берегите этих летчиков как зеницу ока».

Беречь их нужно было «как зеницу ока» во имя Победы. Сегодня эти имена бережет сама история именем Победы. Все имена. Их больше, чем одиннадцать тысяч. Это и М. П. Жуков, С. И. Здоровцов, П. Т. Харитонов, которые первыми в годы войны были удостоены звания Героя Советского Союза. Это и Зоя Космодемьянская, которой было присвоено (посмертно) столь высокое звание. Это и сорок четыре мои коллеги — медики. Это и Сто шесть моих соотечественников — армян, в том числе и двадцать человек уроженцев Нагорного Карабаха; и среди них единственный в Закавказье дважды Герой Советского Союза Нельсон Степанян.

Я продолжаю перелистывать архивные страницы и испытываю неуемное желание вновь посетить места, где воевал Нельсон. И хочется совершить такое путешествие с семьей. Хочется показать моим детям — Сусанне, Лусине и Гайку — балтийское небо. Защищавших его парней, которых история бережёт «как зеницу ока».

 

с. 97

 

* * *

 

И опять хотелось бы поговорить о военных корреспондентах. Они редко получали высокие боевые награды. Хотя и принимали участие в боях с оружием в руках. И это понятно. Как бы то ни было — делом они занимались… мирным. Хотя и получали воинские звания. Естественно, их и награждали. Просто никакими такими критериями невозможно было измерить их подвиг. У летчиков, как уже говорилось, то или иное количество боевых вылетов или сбитых вражеских самолетов давало право на ту или иную награду. А что у журналиста? Количество строк? Не годится. Иные фронтовые газетчики писали куда больше строк, чем сам Илья Эренбург. Правда, грех беру на душу: и тут тягаться с Эренбургом трудно. Только в 1941 году успел он издать три сборника статей: «Убей», «Они ответят», «Василиск». А ведь потом еще выйдут «Ожесточение», «Вперед», «В фашистском зверинце», «Путь к Германии», три тома очерков и статей под общим названием «Война». И все-таки все это была писательская работа, художественная публицистика. А мне хотелось бы поговорить о газетчиках. О Л. Ряховском, например.

Корреспондент газеты «Красный Балтийский флот» не просто писал заметки и статьи, очерки и репортажи. Он вел настоящую исследовательскую работу. Собирал материалы о своих героях. Писал письма с фронта родным и близким. Просил, чтобы те прислали хоть какие-то данные о своих сыновьях, братьях, мужьях. 21 сентября 1942 года он написал письмо и в Ереван:

«Дорогой Георг Константинович! Это письмо пишет Вам автор многих статей и корреспонденции о Вашем сыне Нельсоне. Сейчас я продолжаю собирать материал о Нельсоне для более полной, цельной вещи о герое Балтики.

 

с. 98

Поэтому я прошу Вас прислать мне Ваши воспоминания о Нельсоне. Меня очень интересуют его детские годы, юношество, как он жил, где, чем занимался, чем увлекался, его дружба с ребятами — все, что может характеризовать его как человека со всеми противоречивыми чертами.

Я буду очень рад получить от Вас письма, которые помогут мне полнее отобразить в произведении его жизнь, работу. Я и сам приехал бы на родину героя, но пока обстановка не позволяет, а писать надо.

Вот все, что я хотел написать в своем письме…».

Естественно, фронтовой корреспондент не мог завершить письмо родителям боевого товарища лишь словами просьбы. Как-никак он писал письма с фронта, и родителей Нельсона, как понимал Ряховский, прежде всего волновал их сын. И корреспондент пишет: «С Нельсоном я вижусь часто-часто. Он жив и здоров, вчера мы сидели целый вечер и вспоминали первые дни боев, читали и Ваше письмо».

Узнав о том, что кто-то на Родине Нельсона пишет о герое, Ряховский попросил: «Я могу помочь ему, а он — мне. Свяжите меня с ним, дайте адрес».

Нет сомнения, что речь шла о Наири Зарьяне, выдающемся армянском писателе, который первым выпустил книжку о Нельсоне Степаняне. Поражала меня оперативность как писателя, так и издателей. Как известно, Указ о присвоении Нельсону звания Героя Советского Союза был опубликован 23 октября 1942 года. Зарьян привел текст Указа в своей книге «Сын гнева», которая была подписана к печати пятого ноября того же года. И уже в середине месяца читатель получил ее. Семьдесят пять страниц. В твердой обложке. И выпустила книгу газета «Советакан Айастан».

 

с. 99

Через несколько месяцев Наири Зарьян уже в Академии наук Армянской ССР (тогда она называлась филиалом Академии наук СССР) выпустил книжку «Капитан Степанян», которую редактировал сам академик Орбели. И опять же была проявлена завидная оперативность. И немудрено, наверное. Ведь сам Наири Зарьян тоже был военным корреспондентом и много писал о Нельсоне. Но для меня поистине бесценными являются именно те первые две книжечки, написанные, что называется, по горячим следам. Правда, ни Наири Зарьян, ни другие военные корреспонденты никак не поспевали за этими самыми «горячими следами». И, может, не случайно Зарьян даже вынужден был пойти на своеобразный литературный криминал. Первая его книжка начиналась словами: «Цифры сами по себе — дело очень скучное. Но постарайтесь силою воображения представить 500 немецких автомашин, и перед вашими глазами возникнут несколько тысяч до зубов вооруженных варваров; сведите в кучу 85 танков и 250 пушек, и вы увидите целый холм искореженной стали». Через несколько месяцев, издавая, практически переиздавая книжку, Зарьян поменял только цифры, сверив их с «Правдой». Уже было 600 автомашин, сто танков, триста пушек. Писатель потом признавался: «А что мне было делать? Я не поспевал за ним. Не успевали высохнуть чернила, как газеты сообщали о новых подвигах, которые с аптекарской точностью во время войны измерялись конкретными цифрами».

 

* * *

 

Мне довелось облазить все места боев Нельсона Степаняна. По всей Прибалтике. Разумеется, бывал и на том самом месте, смотрел на то самое небо, где проходил последний бой героя.

 

с. 100

Но меня всегда удивляло то, что думал я не о схватке с врагом, а о том, как Нельсон, выкроив несколько минут из сжатого, как горная порода, фронтового времени, даже отрезков, осколков времени, писал письма. И чаще всего не матери и отцу, как говорилось уже, не сыну и жене. Детям писал. К счастью, сохранились такие письма. Писал он детям и до того, как стал Героем, и после.

«Дорогие ребята, — пишет Нельсон двадцатого октября 1942 года. — Лютый враг топчет священную нашу землю. Страшный кровавый след остается там, где ступил сапог подлого фашиста. Нет такой пытки, которой не подверг бы фашистский зверь невинных советских людей — женщин, стариков и детей. В зареве пожарищ торчат мрачные силуэты виселиц. Немцы хотят лишить наших детей счастливой и радостной жизни, хотят лишить их права учиться на родном языке, хотят истребить большую часть советских людей, а остальных превратить в рабов. Но не бывать этому! Весь советский народ поднялся на борьбу, и даже вы, маленькие патриоты, помогаете Красной Армии всем, чем можете, чтобы скорее разгромить немцев…

Ребята! Я буду вместе со всеми летчиками беспощадно уничтожать немцев и тем самым защищать ваше счастливое детство и счастье моего сына Вилика, чтобы каждый из вас мог спокойно учиться и в будущем стать храбрым защитником своей Родины».

И Нельсон вызывает ребят на соревнование: «Я буду беспощадно бить врага, а вы — отлично учиться и слушаться своих воспитателей». Из Кировакана пришло письмо на Балтику. Получил его Нельсон 2 апреля 1943 года. И в тот же день сразу после боя взялся за ответ. Назвал в письме всех без исключения кироваканских детей, которые написали ему: «Ашот, Зарик, Людвиг, Айк, Роза, Офелия, Роза Погосян, Кнарик, Роза Мкртчян, Седа, Анжик, Шушик, Алвард, Лена, мои юные пионеры, мои родные друзья, я хочу зажечь в ваших сердцах яркое пламя.

 

с. 101

Проникнитесь чувством ненависти к лютым немецко-фашистским шакалам, которые стремятся захватить нашу страну, которые уничтожают, подвергают разгрому все то, что дорого советскому человеку. Наши бомбы не знают промаха, и мы окончательно уничтожим врага. Пусть каждый из вас, мои маленькие друзья, мои родные, будет уверен в том, что когда безгранично любишь свою Родину, самоотверженно и преданно борешься за нее, победа неизбежна, враг будет повержен и обязательно побежден!».

Получив письмо от коллектива детского сада Ереванского государственного университета, Нельсон, как потом расскажет матери, не смог сдержать слезы. Я несколько раз прочитал то письмо, и все думал, что же в нем могло так сильно взволновать «штурмовика со стальными нервами» (так, кстати, писали о нем боевые друзья)? Письмо на двух листках ученической тетради. Думается, взволновали его следующие строки: «Дети, услышав о Вас, выразили желание осмотреть Ваш дом, тот двор, где Вы, будучи юношей, мастерили авиамодели. Мы пошли навстречу пожеланиям детей, посетили Ваш дом, увиделись с Вашими родителями…» Долго думал Нельсон, как ответить детям. Ну, школьникам еще куда ни шло. Школьники военной поры все понимают и все чувствуют совсем как взрослые. А тут детсадовцы. И Нельсон на всю получку накупил игрушек и послал в детский сад. Странным, наверное, выглядел этот груз для почтальонов. Ведь на дворе был сентябрь 1942 года.

Захотелось побольше узнать о сентябре 1942 года. Читаю исторические документы: «12 сентября 1942 года, когда противник подошел к городу на Волге, развернулись ожесточенные бои». И так всюду. На севере, на юге. За Полярным кругом, в Севастополе. Всюду шли ожесточенные бои.

 

с. 102

И все же в сентябре 1942 взоры всей страны, если не сказать всего мира, были устремлены на Ленинград. Дадим слово документам: «В конце августа противник возобновил наступление вдоль шоссе Москва—Ленинград. 30 августа вышел к Неве и перерезал железные дороги, связывающие Ленинград со страной». Разумеется, читатель хорошо знает, что Ленинград был отрезан от страны не в 1942, а еще в 1941 году. Но меня в документах интересовал вообще сентябрь месяц. Я искал глазами «сентябрь». И узнал, что как в сентябре сорок первого, так и в сентябре сорок второго под Ленинградом шли ожесточенные бои. Так уж получилось, что сентябрь месяц чаще всего встречается в «личном деле» Нельсона Степаняна. Именно в сентябре началась блокада города на Неве. И защита города на Неве ассоциировалась у многих тогда с понятием защиты Родины вообще. Больше всего боевых вылетов Нельсон совершал в сентябре сорок первого, сорок второго, сорок третьего, сорок четвертого. И среди всех этих сентябрей наиболее «урожайным» оказался сентябрь сорок второго. Но именно в те дни он нашел время, чтобы отправить детям целый грузовик детских игрушек.

Знакомясь с жизнью Нельсона, я все силюсь представить его сегодня, когда пишу эти строки. Среднего роста. Ничуть не грузный. Ибо до конца жизни оставался спортивным и довольно стройным его отец. Может, он легко уже не играл бы двухпудовыми гирями, как-никак, нынче ему было бы за семьдесят, но, думаю, водил бы машину, как водит брат. И все же я о другом хотел сказать. О другом знать хотел бы: чем бы больше всего интересовался Нельсон? Убежден, историей.

 

с. 103

Особенно историей армянского народа, историей города Еревана, историей родного Карабаха. Ведь, как уже говорилось, после его гибели остались книги по истории, которые он не только читал, но и изучал.

В октябре сорок третьего он написал брату: «Если бы ты знал, как мне хочется в Карабах, в Шушу». В октябре сорок третьего писал, читал и подчеркивал строки исторического очерка о Карабахе: «Во всем средневековье Нахичеван и Карабах сохранили свою этническую и культурную целостность, а Карабах — еще и политическую самостоятельность. Достаточно сказать, что в пятом веке, после потери централизованного государства Армении, в Карабахе было создано армянское царство со своими полноценными государственными институтами. Сохранилась «Каноническая «Конституция», принятая первым венценосцем этого царства — Вачаганом Благочестивым».

Но больше всего Нельсон интересовался вопросами национально-освободительного движения армянского народа. Писал в одном из писем брату: «По свидетельству Страбона, Карабах (древнее название Орхистина, Арцах, Хачен) всегда выставлял самую многочисленную и самую боеспособную конницу среди всех областей Великой Армении. Брат мой, Демиль, читай Пушкина. Очень тебе советую. В школе только и проходили поэзию великого поэта. Но Пушкин великий прозаик. Недавно я получил письмо от Дереника Демирчяна. Он пишет, что закончил уже первую книгу «Вардананк», в которой рассказывает о великом подвиге Вардана Мамиконяна. Письмо было вложено в книгу. Я почему-то, читая его письмо, думал, что и книга — это его, Демирчяна, книга. Каково же было мое удивление, когда я узнал, что он прислал мне томик Пушкина. И там путешествие поэта в армянский город Эрзрум.

 

с. 104

И зашел тут разговор с моими товарищами. Разговорились о Пушкине. Один говорит, что был поэт за границей. Другой утверждает, что никогда и ни разу Пушкин не был за рубежом. Спорят и не могут разобраться в простой истине, что Эрзрум-то был во времена Пушкина армянским, вернее, российским городом. И тогда я читаю вслух моим товарищам строки Пушкина о том, как турки оказывали ожесточенное сопротивление на русско-турецком фронте. Это пишет не просто Пушкин-поэт, или Пушкин-писатель, а Пушкин-очевидец: «17 июня утром услышали вновь мы перестрелку и через два часа увидели карабахский полк возвращающимся с осмью турецкими знаменами… Осман-паша, начальствовавший турецкой конницей, едва успел спастись». И что тут было со мной! Я стал громко кричать, что это мой Карабах, это я из Карабаха, это мои предки возвращались с боя с осмью турецкими знаменами!».

В другом письме Нельсон писал о том, что непременно, как улучит момент, посетит Карабах. В почте штурмовика было много писем из Шуши, Степанакерта. Мардакерта, Гадрута. Писали старики и дети. Матери и невесты. Не знал тогда Нельсон, что из «карабахского полка» (по Пушкину) выйдут, как уже говорилось, двадцать Героев Советского Союза, что Горный и Низменный Карабах дадут четырех армян маршалов: И. X. Баграмян, И. С. Исаков, С. А. Худяков, А. X. Бабаджанян, десятки генералов, как не знал и того, что, страстно изучая историю Родины, сам уже шагает в историю.

Пришел из школы мой сын. Улыбка на лице. Небрежно швыряет портфель в угол. Глаза горят. Спрашивает у матери, что будет кушать, а сам поглядывает в окно. Прислушивается. Не шумят ли там на дворе его сверстники? Поиграть хочется.

 

с. 105

Спрашиваю привычно: «Что получил?». Вместо ответа на конкретный вопрос, он сам спрашивает: «А ты сможешь ответить, кого можно назвать настоящим героем?». «Уж, по крайней мере, не тебя», — сказал я. «Напрасно ты так думаешь, — не согласился со мной ученик четвертого класса. — А вот товарищ Хачикян думает иначе».

Скажу, что в армянских школах не принято учителей называть по имени-отчеству. Вообще такая вот форма обращения, по имени и отчеству, с трудом приживается у армян, особенно у наших соотечественников за рубежом. И я всегда, разговаривая с сыном, как-то подчеркиваю это самое слово «товарищ». И на этот раз я спросил: «А товарищ Хачикян, случаем, не ошибается?». «Нет, товарищ Хачикян никогда не ошибается. Я получил четыре пятерки, и она назвала меня «героем». И еще добавила — «настоящий герой». И герой собрался было уже с немытыми руками сесть за стол. Но не тут-то было! Всевидящая мать погнала его в ванную комнату, не скрывая при этом, конечно, радости за сына.

Я подумал, а что если Гайк настоял бы на ответе? Кто такой настоящий герой? Кого можно назвать настоящим героем? Я уже попытался на конкретном примере показать, кого нельзя назвать настоящим героем. Конечно, я с ходу не ответил бы сыну. Вообще не люблю, когда на вопросы детей взрослые отвечают с ходу. Порой с такой уверенностью, словно их спросили, чему равняется дважды два.

И я заглянул в словарь. Героизм. «Особая форма человеческого поведения, которая в нравственном отношении представляет собой подвиг». Ответь я так Гайку, он непременно спросил бы, а что такое подвиг.

Но давайте сначала закончим с героем. Словарь далее утверждает, что герой (отдельная личность, группа людей, иногда класс, нация) берет на себя решение исключительной по своим масштабам и трудностям задачи, возлагает на себя большую меру ответственности, чем предъявляется к людям в обычных условиях общепринятыми нормами поведения, преодолевает в связи с этим особые трудности.

 

с. 106

Я прочитал это философское толкование терминов «героизм» и «герой» и подумал почему-то не о героях войны, не о Нельсоне Степаняне, которым я живу все эти дни, месяцы. Я подумал о том, что, по сути, каждый, кто волею судьбы (именно волею судьбы) становится у штурвала корабля, название которому страна, республика, край, область, город, район — практически берет на себя, если, конечно, это возможно, роль героя. Ибо руководить народом, значит находиться в условиях необычных. Значит возлагать на себя «большую меру ответственности и обязанностей, чем предъявляется к людям в обычных условиях общепринятыми нормами поведения». Но философия — это всего лишь любовь к мудрости. На практике все выглядит иначе. Слишком много людей стремятся к власти. А слишком много людей не могут быть способны возлагать на себя большую ответственность, чем «простые смертные». Бог мой, как много я знал ничтожеств, облаченных властью, которым и впрямь казалось, что они вожди, что самой судьбой им отпущено править миром или районом.

Истинное геройство совершает только тот, кто, оказавшись у штурвала власти, объявляет демократизацию общества нормой и оружием в руках общественности считает правду и гласность. Ибо, поступая так, он невольно дает оружие в руки своим потенциальным оппозиционерам. И тогда подобная героическая жизнь порождает подвиг, требующий от человека предельного напряжения воли и сил, связанный с преодолением необычайных трудностей, общественно полезный результат которого превосходит по своим масштабам результаты обычных действий. И еще добавлю, опять же ссылаясь на философские труды: особенно часто возникает потребность в совершении подвига в эпохи революций, во время войн, а также в исключительных обстоятельствах.

 

с. 107

Исключительные обстоятельства — это не только горящий дом, в котором находится ребенок, это не только затонувший в городском озере троллейбус, набитый пассажирами. Исключительные обстоятельства — это те обстоятельства, в которых оказалась страна наша до Апреля 1985 года. Нет, не согласен я с очень уважаемым мной Гераклом двадцатого века Юрием Власовым, когда по Центральному телевидению он говорит, что не верит во всеобщее прозрение. Нет, не «всеобщее прозрение» произошло после Апреля восемьдесят пятого, а создалась соответствующая политическая ситуация, при которой Власов может с телеэкрана открыто высказать свои мысли.

И все же, когда мой Гайк вернулся домой весь взмыленный после футбола, я ему сказал, что права товарищ Хачикян. Получить за день четыре пятерки это действительно геройство. Только в одном не совсем права товарищ Хачикян, сказал я Гайку. «Она назвала тебя не просто героем, а настоящим героем. Настоящий же герой тот, кто четыре пятерки получает каждый день». На что мой хитрец отпарировал: «Каждый день невозможно. У меня, например, плохой слух. Мне никогда по пению не поставят пятерки. А кто настоящий герой?». Я пожал плечами. И, словно осененный, назвал имя Нельсона Степаняна. «Ну, то была война»,— недовольный примером, сказал Гайк.

То была война. Не согласен я с десятилетним Гайком. Даже на войне никто не становится героем случайно. Собирая материалы о Нельсоне, я все меньше внимания обращал на цифры и все больше на то, что, казалось бы, ничего общего не имеет непосредственно с темой книги.

 

с. 108

Мне хотелось по крупицам собрать материал о профессионализме. О тех самых пятерках, которые ставят сначала в школе, а потом и в самой жизни. Хотя очень даже хорошо понимаю, что школа это тоже жизнь. Да еще какая. Но вернемся к жизни Нельсона. И поговорим не о воздушном бое как таковом. О его навыках, что ли, поговорим, повторюсь, о профессионализме, который дается через уроки, тренировки, пятерки. И, конечно же, дадим слово специалисту, который писал о Степаняне во время войны. Точнее, 24 октября 1942 года. «Один ученый сказал, что в свои изобретения он вложил три процента вдохновения, десять процентов терпения и восемьдесят семь- процентов трудового пота. Нельсон Степанян может с полным основанием сказать, что секрет его успехов заключается в такой же формуле. И в бою, и на земле, в первом месяце войны и на шестнадцатом учился и учится он искусству побеждать. Степанян любит говорить, что хорошему штурману необязательно быть летчиком, но хороший летчик непременно должен быть хорошим штурманом. Это не просто красивая фраза, а глубокая истина. Степанян — командир самолета Ил-2. Он его пилот, он же и его штурман»…

Написано так, словно речь идет о живом человеке. О сыне, например, а не о самолете. И «он его пилот» звучит как «он его отец». И пишет эти строки не журналист, не писатель. Пишет военный человек. Неизвестный мне лейтенант И. Бару. (Статья называется «Балтийский орел», газета «Красный флот» от 24 октября 1942 года). И. Бару словно пытается показать анатомию воздушного боя, видя в нем не проявление геройства, а выполнение работы подлинным профессионалом: «Капитан знает, что в воздухе он остается один. Никто не рассчитает ему данные на бомбометание, не поможет определиться, не нажмет кнопку бомбосбрасывателя. Все это он должен сделать сам и сделать так, как если бы это выполнил за него настоящий опытный штурман.

 

с. 109

Сейчас Степанян может летать без карты. Летчики говорят, что память «запеленговала» все развилки и перекрестки дорог, изгибы речек, конфигурацию населенных пунктов. Он знает, что в одном районе лес — хвойный и редкий, а в другом — лиственный и густой. Если работникам штаба нужно расшифровать фотоснимок, они приносят его Степаняну и спрашивают:

— Где это место на карте?

Степанян смотрит и показывает:

— Вот здесь.

Показывает с предельной точностью. Это не шедевры памяти и не вдохновение. Это как раз те самые восемьдесят семь процентов трудового пота, о которых говорил ученый».

Нельсон часто признавался коллегам: «У меня такое впечатление, что я птица, которая села на землю и ходит по земле, переваливаясь с боку на бок. Я куда осторожнее веду себя на земле, нежели в воздухе, где мне и живется, и видится лучше». Так он писал в письме другу. В другом письме он признавался, что иногда его тошнит на земле. Прямо будто укачивает. Поднимусь в воздух — и словно рыба очутилась в воде».

Так что, судя по всему, у Нельсона было нечто такое — как бы это сказать — от бога, что ли. Рождаются ведь поэтами, математиками. А он вот родился, чтобы летать. И трудился, как у летчиков Балтики говорили после очерка И. Бару, «до восемьдесят седьмого пота». Трудился не для того, чтобы летать лучше. Чтобы рисковать лучше. Вообще, читая материалы военных лет, я все делал для себя открытия. Никогда ведь нам сегодня не пришло бы в голову такое: «рисковать лучше». То есть, риск воспринимался тогда как нечто обязательное, нечто обыденное и надо было совершенствовать себя, чтобы «рисковать лучше».

 

с. 110

Так поступают великие гроссмейстеры за шахматной доской. Но ведь то шахматы, а тут… Приведу документ: «Степанян любит и умеет рисковать. Но иногда азарт бойца оказывается в нем сильнее трезвого расчета. Так было в тот день, когда Степанян с пикированием бросился в атаку на немецкий транспорт. Ил несся к воде. На высоте 300 метров (убийственно малая высота, но он хотел расколоть эту посудину пополам одним ударом) Степанян нажал кнопку. Взрыв необычайной силы потряс воздух, пламя взметнулось в небо. На мгновение Степанян потерял сознание. Он очнулся на высоте 550 метров — туда забросила его машину взрывная волна. А внизу расстилалось спокойное море, и ничто не говорило о том, что только сейчас балтийские глубины поглотили останки транспорта в три тысячи регистровых брутто-тонн, начиненного немецкими боеприпасами».

Я верю легендарному Теркину, который не очень придавал значение наградам и вообще был «согласен на медаль». Верю фронтовикам, которые признаются, что во время войны не было такого ажиотажа вокруг орденов и медалей, как это мы наблюдаем сейчас. Тему не будем повторять, хотя она, эта тема, главная в этой книге. Но не могу не вспомнить беседы со многими бывшими фронтовиками, которые признавались: в перерывах между боями, особенно после церемоний вручения наград, не раз спорили о том, что есть геройство, кто есть герой.

И ничего удивительного в том нет. Само время было такое, героическое. Мне рассказывали, что на фронт приезжали не только артисты, не только театральные коллективы разъезжали по передовой. Но и лекторы. Могу себе представить: накануне боя профессор читает бойцам лекцию о том, как понимают понятие «геройство» наши ученые и как понимают его буржуазные идеологи.

 

с. 111

Ну, о том, как наши понимают «геройство», мы уже говорили. А как же они? Прибегнем к помощи лекций, которые читались и до войны, и во время, и после: «Их герой — это выдающаяся личность, возвышающаяся над «толпой» и обыденной повседневностью, не признающая общепринятых нравственных норм. Крайне реакционный смысл вкладывает в понятие героя Ницше: это «сверхчеловек», стоящий «по ту сторону добра и зла», порывающий с моралью «толпы». Эти мотивы в карикатурном виде были перетолкованы в идеологии фашизма (учение о «высшей расе», которой «все позволено»; проповедовавшаяся Гитлером мысль, что «фюрер» освобождает своих подданных от моральной ответственности). Несколько иным был наш «вождь, родной отец всех народов», который сам себя освобождал от моральной и юридической ответственности.

А вот как три Героя Советского Союза Карасев, Кли-менко и Степанян говорили о героизме. По их мнению, герой — это тот, кого враг считает своим самым опасным противником, кого враг хочет убить в первую очередь, кого враг боится. Я, например, героем считаю армянского историка и дипломата Джона Киракосяна, которого хунтовцы натовской Турции называли «врагом номер один».

Нельсон высшей наградой, которая по сути своей является оценкой его ратного труда, считал исторический возглас немецкого летчика, который орал по рации: «Ахтунг! Ахтунг! В небе Нельсон!». И уже все «фокке-вульфы» и «мессершмитты» бросались врассыпную. Фронтовая газета писала: «Если бы на бомбах писали имена летчиков, которые их сбрасывают, то восемь букв, составляющих фамилию балтийского орла, с ужасом повторяли бы немецкие танкисты и моряки, артиллеристы и минометчики, пехотинцы и кавалеристы»…

 

с. 112

 

* * *

 

Журналисты подолгу беседовали с родителями Нельсона. Они записывали их рассказы. Печатали. В разных газетах и журналах. Думается, когда-нибудь они будут все собраны под одну обложку. Летопись страны складывается из конкретных, так сказать, частных летописей.

Тетушка Вартануш рассказывала, как маленький Нельсон, зная о том, что соседский мальчишка растет без отца, во время обеда откладывал в сторону кусок хлеба. И всякий раз спрашивал у матери: «Можно, я этот кусок хлеба отнесу Хачику?». И непременно, словно оправдываясь, добавлял: «У Хачика нет отца, а детей у них в семье очень-очень много». Отец не может вспомнить ни одного случая, чтобы маленький Нельсон, возвращаясь домой с разбитым носом и разбитыми кулаками, назвал имена тех, с кем дрался.

Не хочу я сейчас приводить примеры, которые определяли бы характер Нельсона. Мы ведь хороша знаем, что сами по себе примеры из детства, какими бы они положительными ни были, еще не говорят ни о чем. Но есть, мне кажется, одна черта, которая сопровождает человека всю его жизнь, как цвет глаз. Это доброта. Правда, я бы еще добавил, что, если ребенок растет ябедой, то его уже ничто не исправит. Вообще предательство не знает возрастных границ. Мать рассказывала, как Нельсон, пользовавшийся среди родных братьев безоговорочным авторитетом вожака, тоном умудренного жизненным опытом великовозрастного человека говорил: «Уж лучше ослепнуть, уж лучше руку отрезать, спину сломать, чем предать друга». Бывало, уточнял: «Предательство есть предательство. В большом и малом — не имеет значения. Его надо презирать. А предателя — казнить».

 

с. 113

Георгий Константинович признался как-то: «Неприязнь и ненависть к предательству как таковому у Нельсона были так остро выражены, что он подчас ударялся в крайность. Если даже один брат честно признался в том, что, скажем, нашкодил другой брат, то ему за это доставалось от Нельсона, который считал: кто нашкодил, тот и должен признаваться. Но для этого нужна смелость, без которой нет и не может быть мужчины. И такие слова говорил подросток. Выписал откуда-то мысль о том, что человек не должен торопиться в работе, но спешить должен, когда делает добро. Высшим проявлением реализации формулы «спешите делать добро» для него было оказание помощи другу, попавшему в беду.

И я с пониманием отнесся к словам, которые выписал из фронтовой газеты: «Степанян вовсе не жестокий человек. Он — веселый и хороший товарищ, острослов и верный друг. Когда в одном полете Степанян увидел, что немецкие зенитчики пристрелялись к самолетам Челнокова и Карелова, он, не раздумывая, бросился вперед. Он принял удар на себя, получил три прямых попадания, но уничтожил зенитки и спас товарищей. Это и есть настоящее балтийское мужество, это и есть подлинная любовь к людям, потому что спас он не только двух друзей, но и двух замечательных летчиков, которые на следующий день снова и снова били врагов».

Друзья вспоминали, что он, уже став командиром полка, находил время писать письма не только собственной матери, собственному отцу, но и родителям боевых друзей. Узнав о том, что в одном из воздушных боев летчик из Дагестана Юсуп Акаев не только сбил вражеский самолёт и затопил вражеский корабль, но и спас друга, Нельсон написал на родину Юсупа:

 

с. 114

«Дорогие родители славного Юсупа Акаева, гордости дагестанского народа, гордости нашей Родины, разрешите передать Вам от имени всего коллектива нашей части искреннюю благодарность за то, что воспитали прекрасного воина, являющегося грозой немецких банд. Ваш сын вписал много замечательных страниц в историю нашей боевой части, он хороший товарищ и отличный командир. Мы все гордимся им, выражаем великую благодарность матери и отцу. Юсуп Акаев награжден четырьмя орденами. Мы представили его к званию Героя. Можете быть уверены в том, что он только с победой вернется домой, как и всегда возвращается с боевого задания. Дорогие, на этом я заканчиваю, желаю вам здоровья и долгих лет жизни. Надеюсь, когда-нибудь встретиться. Передайте привет всем, кто знает Акаева. С боевым приветом Нельсон».

Письмо это Степанян написал шестого июля 1944 года. Через пять с половиной месяцев после этого Герой Советского Союза, командир второй авиаэскадрильи 47-го авиаполка Юсуп Акаев поднялся в воздух вместе со своими ведомыми, храня на груди портрет погибшего накануне Нельсона. Так делали все штурмовики 47-го авиаполка. Во время того боя Акаев ринулся в атаку со словами «За Степаняна!». Так потом поступали все однополчане до восьмого мая 1945 года. Дадим слово документу: «Вот уже самолеты готовы идти на цель. В это время ведомые Акаева слышат слова командира. Но вместо обычного «В атаку!», в эфире прозвучал уверенный, ровный голос Юсупа: «За Степаняна!».

Писал письма Нельсон многочисленным друзьям на Южный фронт. Всего-то несколько месяцев он воевал в районе Одессы, под Запорожьем, Полтавой. А вот боевых товарищей никогда не забывал. Не забывал даже в самые горячие дни Балтики. Помнил партизан, которые спасли его. 30 октября 1942 года «Правда» писала:

 

с. 115

«На Юге Степанян близко познакомился и с партизанами. В критическую минуту они помогли раненому летчику уйти из вражеского кольца к своим».

Демиль Степанян рассказал мне, как старший брат во время побывки в Ереване признался: «Надо в обойме всегда держать одну пулю. Это на случай, если почувствуешь, что трусишь. И еще на случай, если вольно или невольно подведешь друга. Чтобы друзья тебя ценили, ты должен не заигрывать с ними, а честно дружить. На фронте это значит — честно драться».

Любил Нельсон подтрунивать над собой и над товарищами, но поначалу очень болезненно воспринимал шутки после боя. Не было привычки. Рядом смерть, а тут шуточки. «Правда» писала об одном таком эпизоде из военной биографии Нельсона. Дело было в августе 1941 года, в первые дни службы на Балтике: «В августе летчики-истребители не на шутку рассердили Степаняна. Летел он над Финским заливом и, так сказать, мимоходом потопил вражескую шлюпку. Не пропускать же!.. А истребители стали трунить — штурмовой удар по… шлюпке. Степанян насупился и пошел к командиру.

— Разрешите на «свободную» слетать…

«Свободной охотой» прозвали полет, когда летчик не имеет заранее намеченной цели. Он летит и ищет. А найдет — атакует.

И вот летит Нельсон Степанян над заливом, внимательно осматривает горизонт…

Есть! Грузно раскачиваясь на серых, по-осеннему тусклых волнах, по заливу шли три вражеских транспорта. Чем ближе, тем сильнее заградительный огонь.

Могучая машина легко повинуется каждому движению летчика. Противозенитные маневры удаются блестяще. Ниже, еще ниже. Четыреста метров! Самый большой транспорт — под самолетом. Пора!

 

с. 116

Есть в работе военных летчиков вдохновенные мгновения, когда сливаются воедино тончайший расчет, опыт и жгучая ненависть к врагу. В такое мгновение и обрушилось вниз, на вражеский корабль сразу четыре бомбы.

Самолет Степаняна взрывной волной швырнуло вверх на добрую сотню метров. Истребители потом рассказывали: они находились намного выше, но даже их тряхнуло основательно.

На секунду-другую Степаняну показалось, что он летит куда-то в преисподнюю. С трудом выправил машину. И великолепное зрелище открылось перед ним: вражеский транспорт, развалившись на две части (очевидно, на нем взорвались боеприпасы), быстро погружался в воду.

На аэродроме Степаняна «просили:

— Ну, как?

Он пожал плечами и нарочито скучным, недовольным голосом ответил:

— Что как?..  Ну, шлюпку потопил… И транспорт в придачу».

Амбиция? Нет. Желание показать друзьям, что можно на него положиться.

 

* * *

 

Так часто во время войны журналисты называли Нельсона «Балтийским орлом» и так часто писали о его подвигах, совершенных в балтийском небе, что уже никто и не связывал имя его с другими фронтами, с другими географическими районами фронта. Дело доходило до того, что группа студентов написала письмо в редакцию и «пожурила» автора корреспонденции, в которой рассказывалось о деталях Крымской операции Нельсона Степаняна. Студенты не без ехидства отсылали автора к истории Великой Отечественной войны.

 

с. 117

И в самом деле, о воздушных боях степаняновцев в черноморском небе написано очень мало. Долго сидели немцы в Крыму, куда они пришли в первые же дни войны. И к весне сорок четвертого, поняв, что земля эта никак не годится под дачи гитлеровских генералов, решили эвакуироваться. Но Крым — это не только лакомый кусочек для фюрера, мечтавшего иметь там летнюю резиденцию. В историческом очерке о Крымской операции подчеркивается: «Оккупация Крыма сковывала значительные силы советских войск, использовалась Германией для давления на Турцию». Ведь Турция, как уже говорилось, не сделавшая во время войны ни единого выстрела, только и знала, что ждала своей выгоды от нее. То она ждала падения города на Волге, чтобы, пользуясь «случаем», уничтожить Армению и Грузию и тем самым ослабить южный фланг Советского Союза, то ждала провала Крымской операции со стороны Красной Армии, чтобы направить свои корабли к Севастополю и Симферополю. Этакий шакалий норов: напасть на раненое, полуживое существо, а иногда и на труп. Ведь турецкие аскеры в мировой истории прославились именно как «опытные мародеры». Термин не мой. Оказывается, и в таком постыдном деле можно накопить «опыт». Советское командование решило сделать все, чтобы расчленить и уничтожить крымскую группировку противника, не допустить ее эвакуации. И вот на подмогу черноморским летчикам прилетел (в буквальном смысле слова) авиаполк Степаняна.

«Поначалу нам непривычно было на новом месте, — напишет в те дни Нельсон Степанян. — Земля другая, море другое, береговые очертания другие и самое главное — небо другое. И все же очень скоро мы свыклись.

 

с. 118

Через неделю-другую я, бывало, поднимался в небо, а мне казалось, что справа покажутся островерхие очертания Кронштадта, а там за островом Котлин уже виднеются трубы Ленинграда, прямо по носу Зеленая Роща, а там Ермилово, Приморск, Высоцк, Выборг. Сзади остаются Сосновый Бор, туда в глубь материка — Кингисепп. Живая карта Финского залива стала частицей моей жизни, как окрестность родной моему сердцу Шуши и долина реки Каркар. Но мне было куда легче. Я же войну начал именно в этих местах. Привыкать надо было моим друзьям».

Судя по историческим документам, друзья привыкли к новой обстановке очень даже быстро. «Черноморский летчик» от 28 апреля 1944 года писал: «Немцы бегут из Крыма. На транспортах и баржах опасливо выбираются они из севастопольской бухты. Но повсюду настигают врага наши самолеты. Недавно летчики-штурмовики во главе с Героем Советского Союза Степаняном нанесли удар по каравану судов противника на коммуникации Севастополь—Констанца».

Пятого мая «Известия» писали: «Театр войны хорошо знаком штурмовикам. В подразделениях офицеров Степаняна и Челнокова много севастопольцев. Штурмуют самолеты, которые в нашем обычном представлении действуют только по наземным целям, они получили задачу разорвать морские коммуникации немцев. Знаменитый противотанковый самолет Ильюшина — гордость нашей авиации — в руках черноморцев стал морским штурмовиком».

Автор этого очерка Аркадий Первенцев с восторгом писал о «новых» качествах «илов», судя по всему, он не знал о подвигах балтийских летчиков, которые с самого начала войны доказали, что самолет Ильюшина — не только противотанковый, а вообще «противофашистский», как называли его сами летчики.

 

с. 119

Бывший морской летчик-истребитель шестого гвардейского Севастопольского авиаполка напишет спустя четыре десятилетия о тех днях в книге «Морские истребители»: «Степанян пользовался высоким авторитетом среди летчиков, в первую очередь за храбрость и отвагу в бою. Он часто водил штурмовики на боевые задания и неизменно добивался победы. За время Крымской операции полк под командованием Степаняна потопил восемь транспортов и двенадцать быстроходных десантных барж. После освобождения Севастополя 47-й штурмовой Феодосийский авиаполк был передан в состав Балтийского флота».

Степаняновцы дрались в черноморском небе с 12 апреля по 23 июня 1944 года. А 24 июня на свет родился документ: «За время Крымской кампании летчиками 47-го авиаполка уничтожено восемь транспортов, двенадцать БДБ, девять СКА, свыше 3500 солдат и офицеров. Сам лично тов. Степанян произвел 24 эффективных боевых вылета на уничтожение плавсредств, живой силы и техники противника, во время которых им потоплено два транспорта общим водоизмещением до 5000 тонн, одна канонерская лодка, один танкер до 3000 тонн водоизмещением, два СКА, четыре БДБ, значительно повреждено до шести плавединиц, среди которых один транспорт до 2000 тонн водоизмещением. 16 апреля 1944 года группа 12 Ил-2, ведомая тов. Степаняном, в районе Судака потопила 3 БДБ, не имея потерь со своей стороны несмотря на сильное противодействие противника. 22 мая 1944 года, участвуя в разгроме каравана противника на коммуникации Севастополь — Румыния, тов. Степанян лично потопил транспорт противника водоизмещением 3000 тонн. В этом же бою самолет тов. Степаняна был сильно побит противником, оторван левый элерон и часть стабилизатора.

 

с. 120

Несмотря на это, он до конца выполнил боевое задание л благополучно произвел посадку на своем аэродроме.

За умелое руководство полком, личную храбрость и мужество, проявленные в борьбе с немецкими захватчиками, тов. Степанян достоин правительственной награды — ордена Красного Знамени.

Опять орден Красного Знамени. И опять поистине ставший легендарным боевой орден за «личную храбрость и мужество, проявленные в борьбе». И опять невольно вспоминаются юноши из метро, о которых рассказала газета.

Видит бог, я не повторяюсь. Это награды моего героя повторяются. Но хочу рассказать об удивительном, на мой взгляд, документе. Подписан он командующим Черноморским флотом адмиралом Октябрьским, членом Военного совета вице-адмиралом Азаровым, начальником штаба Черноморского флота контр-адмиралом Голубевым-Монаткиным. В нем говорится о том, что летчики проявили «образцы героизма, мужества и высокого мастерства в многочисленных боях с немецко-фашистскими оккупантами за честь, свободу и независимость нашей Родины». Документ завершается словами: «За умелое руководство и организацию боевых действий в Крымскую кампанию объявляется благодарность командиру 47-го штурмового авиационного полка, Герою Советского Союза гвардии майору Степаняну».

Благодарность. Какое емкое и красивое слово, призывающее человека к действию!