Часть 5
с. 121-150
Остальные части – http://crossroadorg.info/balayan-stepanyan/
с. 121
* * *
Много нынче говорят о ретроспекции. Ретро. Обратно. Назад. Ретроспективный — обращенный к прошлому. Вопрос этот легче всего решают писатели-фантасты. С помощью «машины времени». Своеобразной машиной времени являются кинотеатры, в которых показывают старые ленты. Но ничто не заменит старых газетных подшивок. Зайдите в главную библиотеку республики, области, города и попросите, чтобы вам принесли газеты, скажем, времен войны. Пройдет час-другой и вы почувствуете себя человеком, который ощутимо причастен к тому трагическому и героическому времени. Однажды мне нужно было найти материалы, опубликованные в газетах за 1929 год. Материалы я вскоре нашел. Но застрял в подвале Республиканской библиотеки имени Мясникяна часов на девять. С утра и до закрытия. Страница за страницей я словно листал летопись страны. В номерах за двадцать первое декабря 1929 года был опубликован портрет пятидесятилетнего «вождя и родного отца всех народов». Да, уже тогда этот усатый горец был объявлен и вождем, и гением и все такое прочее. И пошли с того дня поздравления. Поздравляли по указанию сверху не только рабочие и крестьяне, не только фабрики и заводы, но и писатели.
Я перелистывал подшивки. Вот номера газет, вышедшие после событий первого декабря 1934 года. После убийства Кирова. Какой ажиотаж! Я бы сказал, активный, даже радостный ажиотаж. Рабочие и писатели обещали «вождю» отомстить за гибель его «любимого друга». Просили, чтобы он не переживал. Разделяли нахлынувшее на «вождя» личное «горе».
Страница за страницей, год за годом все накаленнее атмосфера в мире. То ли он стоит перед фатальной неизбежностью войны, то ли сам чуть не стремится к ней. Такое создавалось впечатление, точно наши танки и самолеты сделаны из крепчайшей стали, а немецкие — из фанеры. Потом все чаще и чаще стали появляться портреты с выколотыми глазами, разрисованными усами и ушами, перечеркнутыми именами. Потом приезд в Москву Риббентропа.
с. 122
Потом сообщение ТАСС за неделю до начала войны. Сообщение о том, что не надо поддаваться на провокации. Это означало, что Гитлеру можно верить. Придет время, когда не только историки, но и психологи опишут первые часы и первые дни войны — так, как это было на самом деле. Например, давно пора сказать о самом главном. О том, что «вождь», страдавший патологической трусостью, занимался самообманом, рассчитывая на чудо. Этот малообразованный человек был наделен природой умением логически мыслить. И потому был уверен, что его накажет само время, сами люди, окружающие его. Но он никак не мог знать, что нет таких людей. Всех успел уничтожить.
Обо всем этом на страницах газет не было ничего. Лишь жирно набранные слова: «Братья и сестры, друзья мои, к вам обращаюсь я!». Мол, не кто-нибудь, а «я», «Я», «Я».
Многие часы просиживаю в подвалах Республиканской библиотеки. Особенно сейчас, когда работаю над этой книгой. Письма на фронт. Письма с фронта. Очерки о фронтовиках. О хлеборобах. Приведу лишь несколько выписок из публикаций в газете «Коммунист»:
«Члены коллегии адвокатов Армянской ССР собрали из своих личных сбережений 115 000 рублей и внесли в Госбанк в фонд обороны Союза ССР. Адвокаты выразили желание приобрести на эти деньги боевой самолет и вручить его Нельсону Степаняну».
«Парторг колхоза села Нор Кянк Артикского района Ерем Погосович Аракелян свои личные сбережения в сумме 100 000 рублей внес на постройку боевого самолета. Аракелян просит на эту сумму приобрести истребитель самой последней конструкции и вручить его летчику Нельсону Степаняну».
с. 122
«Председатель колхоза села Авладар Котайкского района Григор Айрапетович Тевосян, по примеру знатного патриота-колхозника Ферапонта Головатого, внес 100 тысяч рублей на приобретение боевого самолета новейшего типа. Тов. Тевосян просит самолет назвать «Мститель» и передать Герою Советского Союза Н. Степаняну».
И таких примеров сотни. О них знал Нельсон. Конечно, невозможно было в каждом случае строить ему персональный самолет. Тем более, что не очень он любил менять свои машины. Даже побитые самолеты старался после ремонта поднимать в воздух. Говорил: «За одного битого двух небитых дают». Посадил он однажды самолет, который после осмотра механиками вызвал удивление в полку. Не самолет, а решето. И трясло пилота так, что он, ударившись головой о какую-то железку, на какое-то время потерял сознание. И летели по балтийскому небу раненый самолет и раненый летчик. Еще минута — и конец. Но минуты этой хватило, чтобы прийти в себя. Выправить машину. Посадить на дорожку. И вновь потерять сознание. На сей раз командование настояло на госпитализации, которая в конечном итоге была заменена на … поездку домой.
Ехал он поездом. Через Тбилиси и Баку. «Мне все не верилось, что увижу наконец мать», — скажет он в первый же день дома за столом. Ждали его в середине марта сорок третьего, но, как он ни спешил, не мог не задержаться в Баку, откуда впервые, еще юношей, отправился в дали далекие. В первый же день была назначена в городе торжественная встреча с трудящимися. Но Нельсон решил прежде посетить завод, на котором когда-то работал слесарем. Подошел к своему станку. На его рабочем месте стоял юноша в спецовке. Виктор Багров. Обнялись. В цехе все больше женщины. Нельсон со всеми поздоровался за руку. Девушки представились: Ивашкина, Дадашева, Малышева.
с. 123
Через сорок лет Центральное телевидение покажет очередную передачу «Служу Советскому Союзу», посвященную Нельсону Степаняну. Выяснилось, что сегодня почти никто не помнит героя. Ведущий передачи с микрофоном в руке расспрашивает горожан, даже рабочих завода, на котором работал Степанян, даже в аэроклубе — и большинство не слышали о дважды Герое Советского Союза. И я вспомнил публикацию в «Бакинском рабочем» о пребывании Степаняна в Баку. Газета приводила слова Нельсона: «Гвардии летчик-истребитель, дважды орденоносец Гусейн Багиров не раз сопровождал меня при штурме вражеских объектов и всегда выходил из боя победителем. Эта боевая нерушимая дружба наших летчиков является грозой для немецких захватчиков. Она сделала нас непобедимыми».
Когда мать Нельсона спросила сына, почему он задержался в пути на целые сутки, Нельсон ответил: «Я из Баку поехал в одно село, где живут родители моего боевого друга летчика-истребителя Гусейна Багирова. Я не мог не повидаться с ними. Видела бы ты, как обрадовался отец Гусейна! Так было надо, мама».
Все ведь было иначе в ту тяжелую для страны пору. Фронтовик, спешащий в короткий отпуск к матери, заезжал к родителям друга, потратив на это дорогой день.
Я читал в библиотеке подшивки «Бакинского рабочего». Так широко, подробно, тепло освещала газета пребывание героя в Баку. Сообщила и о том, что торжественный вечер в Баку закончился большим концертом, в котором приняли участие не только местные артисты, но и Государственный ансамбль песни и пляски Армении.
По дороге в Ереван Нельсон остановился в Ленинакане. Утром он прибыл в древний город Гюмри. Первый митинг состоялся прямо на вокзале. Днем посетил он текстильный комбинат, побывал у рабочих железнодорожного депо. После торжественного вечера побывал на спектакле в Государственном драматическом театре.
с. 125
Газета «Банвор» 21 марта 1943 года сообщила, что в тот вечер Нельсон Степанян смотрел спектакль «Русские люди». Правда, никто не знал, что летчик страдал от страшной головной боли.
Демиль, который поехал встречать брата на пути в родной Ереван, записал в своем дневнике, что после спектакля брат, уставший, измочаленный, сказал: «Понимаю, все это очень даже надо. Уверен, люди после таких встреч еще спокойнее и увереннее будут трудиться на своих рабочих местах. Но все же никак не могу не помнить о боевых друзьях. Не могу забыть, что сейчас идет война. Не могу забыть, что сегодня 20 марта и немец все еще крепко сидит на нашей земле».
Когда Демиль показал мне эту запись, я подумал о том, что нужно опять отправиться в библиотеку. К подшивкам, к книгам, к опубликованным архивным документам. Мне было интересно знать, что творилось на фронте в тот день — 20 марта 1943 года. И вообще в те дни, когда Нельсон находился дома, как он говорил, «у матери».
20 марта шли бои на всех фронтах, на всех направлениях. Но это уже, если можно так выразиться, были другие бои. Позади был город на Волге. Мало того, уже комсомол объявил комсомольской стройкой восстановление города. И вообще это была особая пора. Середина второго периода войны. Как известно, второй период — время с ноября 1942 по декабрь 1943 годов. Впереди, правда, еще Курская битва. Впереди еще бои, которые будут возвращать Родине пядь за пядью. Март сорок третьего историки назовут месяцем уверенности. Так оно, наверное, и было. Иначе к марту сорок третьего Ставка не передала бы фронтам из своего резерва 4 танковых армии, 29 танковых и механизированных корпусов, 108 стрелковых, 23 артиллерийских, 26 зенитно-артиллерийских, 19 авиационных дивизий, 16 инженерных бригад.
с. 126
И, как подчеркивается в историческом документе, «другие соединения и части». К тому времени создаются академии наук союзных республик, Академия педагогических наук РСФСР, Академия медицинских наук. Проводится унификация воинских званий. Устанавливаются единые персональные воинские звания. Восстанавливаются традиционные в русской армии погоны.
Это была еще и пора, когда враг окончательно озверел. Да и силы противника были еще велики. Приведу документ: «Несмотря на поражения зимой 1942—1943 годов, фашистская Германия все еще обладала большой военной мощью. Стремясь вернуть стратегическую инициативу, гитлеровское руководство, проведя тотальную мобилизацию в Германии и странах-сателлитах, используя отсутствие второго фронта, сосредоточило на Восточном фронте значительные силы…»
21 марта Нельсон прибыл в Ереван. «Ровно в пять часов поезд подходил к дебаркадеру. Собравшиеся тесным кольцом обступили дорогого гостя. Дружеские рукопожатия, поздравления сменяются радостными восклицаниями в честь героя…». Далее приводится текст выступления Нельсона. Заканчивается пространная информация словами: «Герой Советского Союза Н. Степанян, сопровождаемый близкими и родными, направляется домой. Приезд его заснят на пленку».
* * *
Из воспоминаний отца летчика о пребывании сына в Ереване:
— Радости в тот день не было предела. Мне все не верилось, что сын дома. Я только успевал делать замечания Вартануш за то, что она беспрерывно рыдала. А она все повторяла: «Это от счастья».
с. 127
В первый же вечер я обратил внимание, что Нельсон мой какой-то грустный. Он шутил, смеялся, хохотал, но глаза, я видел, были грустные. И когда на какое-то время мы остались вдвоем, я спросил его:
— Ты грустный, сынок. Почему?
— Не обращай внимания, отец. Я так рвался домой. А теперь чувствую себя как-то неловко. Мне в госпиталь надо. А там голова еще сильнее будет болеть. Слишком много внимания. Война как-никак.
— А ты думаешь, война только для тех, кто находится на фронте? Ты думаешь, для нас тут в тылу не война? Ты думаешь, я могу спокойно смотреть на карту, висящую в твоей комнате? Смотрю на линии границ, начерченных злой волей злой судьбы, и все думаю, что вековой враг русского и армянского народов вот-вот перейдет границу. Он только ждет команды.
— Я о другом, отец. Я о том, что как никогда почувствовал себя нужным на фронте. Попробовал было хоть малость вздремнуть сегодня в поезде и сквозь мерный шум слышу гул моторов. Словно я в воздухе. Я ведь нужен там, в воздухе.
— Ну чего терзать себя, сын мой! Во-первых, лечиться надо. Твое пребывание здесь нужно ведь не только матери и мне. Людям это нужно. Так что потерпи немного.
Всю ночь, мы с Вартануш сидели у изголовья Нельсона. Он все ворочался. Иногда кричал что-то. Одно имя мы запомнили. Герасимов. Во время завтрака я сказал ему, стараясь быть беспечным и веселым:
— Хочешь, я угадаю, глядя тебе в глаза, кого ты сегодня видел во сне?
— Ну что ты, папа! Как это возможно? Я сам не помню, что видел во сне.
— Ты во сне видел Герасимова.
с. 128
— Постой, постой, батя. Да ты и впрямь волшебник. Точно. Точно, я во сне видел Герасимова.
— Да будет вам,— улыбаясь, сказала Вартануш, разливая чай в большие чашки. — Ты, Геворг, совсем как ребенок. Не верь ты ему, Нельсон джан. Это ты во сне произнес имя друга. Я утром полистала газеты, присланные с фронта. В одной из них, точно помню, от двадцать второго июня сорок второго года, приводится большой перечень имен и рядом с тобой Герасимов.
В тот же день Нельсон посетил завод имени Кирова. Завод, который тогда еще находился на окраине Еревана, а сейчас оказался чуть ли не в центре. «Коммунист» поместил 28 марта сорок третьего года репортаж о пребывании героя на заводе. Автор корреспонденции вряд ли знал, почему Нельсон Степанян в своем выступлении рассказал именно о Герасимове:
«… С летчиком Герасимовым я поднялся в воздух и, развернувшись над родным аэродромом, лег на боевой курс. Задача была поставлена командованием серьезная и ответственная. Предстояло уничтожить три немецких железнодорожных эшелона и станцию. Наш полет протекал в сложных метеорологических условиях. Сильный снегопад затруднял поиск цели. Но вот, наконец, цель обнаружена. Вражеские эшелоны под колесами наших боевых машин. Первым сбрасываю бомбовый груз я, затем Герасимов. Эшелонов три, а нас — двое. Приходится вести строгий учет боеприпасов. Каждая бомба должна попасть в цель! Так привыкли бомбить летчики Балтики. В течение пятнадцатиминутного полета над станцией мы полностью уничтожили два эшелона и вывели из строя паровоз и вагоны третьего состава. Обеспокоенные внезапным налетом и причиненным ущербом, немецкие «мессершмитты» поднялись в воздух. Теперь мы летели, сопровождаемые четырьмя фашистскими асами. Обстановка осложнилась еще и тем, что самолет Герасимова получил серьезное повреждение — на нем начался пожар.
с. 129
Развернувшись на сто восемьдесят градусов, я рукой дал понять Герасимову, чтобы он произвел посадку. Отвлекая на себя внимание гитлеровских молодчиков, я дал возможность другу приземлиться. С каждой минутой положение становилось все напряженней. Чувствуя свое численное преимущество, один из «мессершмиттов» подошел почти вплотную ко мне. Так летели мы в бреющем полете несколько минут. Вид неотступно сопровождавшего меня фашистского летчика приводил меня в бешенство. Таранить его самолет я не мог. Не позволяла высота. Тогда я все же решил зацепить его крылом. Как только мой самолет сделал крен, фашистский пират, поняв замысел, испугался и взмыл вверх. Тогда я пошел на хитрость. Увлекая за собой «мессершмитты», я вел их прямо к нашей зенитной батарее. Мой расчет оправдался, «мессершмиттам» не поздоровилось в тот день. От огня зенитной батареи и от атаки наших «ястребов», поднявшихся в воздух, они нашли себе могилу на советской земле».
Поздно вечером Нельсон признался домашним, что легко ему было рассказать о том бое, который он провел «крылом к крылу» с Герасимовым потому, что всю схватку он вторично пережил во сне.
В Ереване Нельсон узнал о ранении адмирала Исакова. В одной из газет тогда было опубликовано письмо преподавателей Военно-морской академии И. С. Исакову. Из того письма Нельсон и узнал о тяжелом ранении, после которого адмиралу ампутировали ногу.
с. 130
Степанян отправил телеграмму с пожеланием скорейшего выздоровления. Демилю он сказал о том, что весь флот и вся морская авиация почитают Исакова, как бога. Не знал, конечно, тогда Нельсон, что пройдут годы и Адмирал Флота Советского Союза, Герой Советского Союза, член-корреспондент Академии наук СССР, член Союза писателей СССР его земляк, шушинец Ованес Степанович Исаков напишет о нем самом. В книге, в которой имеется целый очерк о Степаняне, Ованес Исаков поместил один документ, написанный им: «В последний раз, навестив свою Родину, значительную часть ее видел через вышки пограничников и проволоку приграничных ограждений. Родные места и дороги, на которых работал покойный отец Степан Егорович Исакян, и часовню, в которую ежегодно ребенком на руках носили к тертеру Исаакяну (тертер — священник на арм.), сыну мельника из Карабаха Исака (фамилии у него не было) — все это оказалось за границей. На «чужой стороне!». (Адмирал Флота Советского Союза Иван Степанович Исаков, Сборник документов, «Айастан», 1984, стр. 256.)
Адмирал собрал большой материал о судьбе своих соотечественников, которым довелось воевать на флоте. «Примечательно, — писал он, — участие сынов армянского народа в решающих битвах за честь, свободу и независимость нашей Родины в рядах Военно-Морского флота. Примечательно потому, что в старое, дореволюционное время предвзято считалось, что армяне, отдаленные от моря, не имеют к нему склонности и не способны нести эту суровую и специфическую службу. Эта «теория» родилась в среде людей, не знавших историю Древней Армении, владевшей прибрежными приморскими землями и городами, вплоть до Трапезунда».
с. 131
Исаков насчитал четыреста семьдесят шесть морских офицеров, старшин и матросов армян, награжденных орденами и медалями в годы войны. О многих из них адмирал писал в своей книге. И начал очерки с Нельсона Степаняна. …Об этом замечательном человеке, — писал Исаков о Степаняне, — храбрейшем из храбрейших, можно и должно писать много книг, так много связано с его славным именем.
… Был случай, когда, встретив в воздухе два немецких бомбардировщика Ю-88, шедших бомбить позиции наших войск, Степанян вступил с ними в бой (не на истребителе, а на штурмовике) и метким пушечным огнем сбил оба бомбардировщика противника.
… Мастерски маневрируя, Степанян подошел к цели и, прорвавшись сквозь огонь, смело атаковал врага. Он спикировал до минимальной высоты и сбросил бомбы. Следившие за ним летчики также пикировали и вслед за тем быстро вышли из зоны зенитного огня. В этот налет были потоплены две быстроходные десантные баржи, доставлявшие подкрепление и снабжение немецко-фашистским войскам.
… Во время одной ответственной операции под Ленинградом штурмовики получили задачу — обеспечить действия частей фронта, которые должны были переправиться через реку и занять опорный пункт немцев на другом берегу. Нужно было подавить огневые средства противника, дезорганизовать его оборону и тем самым помочь нашей пехоте форсировать реку.
В назначенное время две группы штурмовиков, ведомые летчиками Степаняном и Карасевым, поднялись в воздух. Над целью штурмовики стали в замкнутое кольцо и по очереди, пикируя на немецкие батареи, нанесли удар фугасными и осколочными бомбами. Снова и снова заходя на цель, штурмовики уничтожили минометы противника, пулеметные гнезда, блиндажи и окопы.
с. 132
Более тридцати минут находились Илы непосредственно над немецкими позициями. Большинство летчиков совершило по семь заходов на различные цели. Тем временем красноармейцы и морская пехота успешно форсировали реку и заняли неприятельский укрепленный пункт.
… Он погиб в бою над любимой Балтикой, немного не дождавшись дня окончательной победы, для которой так много сделал сам и во имя которой пожертвовал своей жизнью.
В подвальном помещении библиотеки, пахнущем сыростью, я перелистывал подшивки республиканских газет и делал выписки. Перед глазами проплывала эпоха. Я читал репортаж о торжественной встрече в Спандарянском районе и думал о том, что Нельсон, наверное, не знал о самом главном: его приветствовал двадцатидевятилетний Ованес Шираз. Правда, к тому времени Шираз уже был Ширазом. Уже были опубликованы «Сиаманто и Хачезаре», «Страна света», «Маленький пастух», «Бронзовая птица», «Голос поэта». Но война есть война и голос поэта заглушался ревом и гулом танков и самолетов. Нельсон еще не знал, что поднимающийся к трибуне молодой человек с копной густых черных волос, с красивыми тонкими чертами лица — это великий поэт страны Наири, совесть народа. Поэт, который, может, как никто другой, остро чувствовал не только боль горькой земли, стон Арарата, но и боль времени.
День тот был поистине историческим. Вечером в театре оперы и балета имени Спендиарова выступил академик Иосиф Абгарович Орбели. Газетная информация поместилась в одной строчке: «Яркую, запоминающуюся речь произнес академик И. Орбели».
с. 134
После вечера состоялась беседа между Орбели и Степаняном. В небольшой комнатке были Шираз и Демиль.
— Иосиф Абгарович, понимаю, времени у нас мало. Сейчас начнется большой концерт. Но я хочу вам задать вопрос, хотя, казалось бы, его нужно, по идее, адресовать мне. Когда окончится война?
— Видишь ли, Нельсон, как ты говоришь, по идее, она уже кончилась. Ничего у него, у Гитлера, не получилось ни с Москвой, ни с городом на Волге, ни с Ленинградом, и тем самым он похоронил вермахт. Правда, сил у него еще много. Но главное, — что все больше и все чаще стрелки на штабных картах направлены на Запад. Вот недавно получил письмо от брата, от Левона Абгаровича…
— А кто из вас старше? — робко вмешался в разговор Шираз.
— Левон старше. На пять лет. Так вот, он выпустил труды по проблемам лечения боевых травм, боли, травматического шока. И пишет, что примерно с декабря сорок второго раны наших бойцов заживают куда быстрее, чем это было в начале войны. Это очень хороший
симптом. Я бы сказал, симптом победы. Что же касается сроков, то тут я тебе ничего не скажу. Ведь не только война идет сегодня. Кое-кто хочет взглянуть сквозь дым пожарищ в будущее. Потому и тянут со вторым фронтом.
— А чего заглядывать в будущее? — сказал Нельсон. — Неужто и после этой войны может быть еще одна?
— По секрету я скажу одну вещь. Недавно я был вызван кое-куда и мне было предложено возглавить Академию наук Армянской ССР. Я ничуть не удивился, что в разгар войны создают академию. Удивился я тому, что уже разрабатывают вопросы будущего суда над фашистскими главарями.
с. 135
И в этой связи, мне, как директору Эрмитажа, надо готовиться к выступлению в качестве обвинителя. Как видишь, речь уже не идет о том, кто кого победит. Речь идет о сроках, которых никто тебе точно не назовет. Сейчас, конечно, надо о другом думать. О том. какие силы могут поднять головы после войны.
— Так мы ведь, Иосиф Абгарович, там бьемся насмерть, чтобы мир наступил на земле, а не для того, что бы какие-то силы вновь подняли головы.
— В таких случаях, мой друг, думать надо о тех, кто от войны имеет выгоду. А кроме некоторых западных стран, военных концернов, выгоду от этой войны имеют и турки. Правильно дипломаты назвали турецкий нейтралитет «шакальим нейтралитетом». Об этом много писали. А пока суд да дело, пока в Европе, особенно в нашей стране, погибают дети, женщины, молодые парни, их невесты, там, в Турции объявлена целая национальная программа, призывающая к тому, чтобы размножаться подданным ислама. Программа активная, воинственная. Наши демографы пишут, что через каждое поколение у нас в стране будет наблюдаться, так сказать, дефицит молодых парней. В армии некому будет служить. А лет через пятьдесят-семьдесят весь мир встанет перед страшной проблемой, порожденной панисламизмом. Так что пока идет война, кое-кто на Западе уже вынашивает далеко идущие планы. Вот почему, пока правители говорят и спорят о сроках открытия второго фронта, нам нужно драться, не уповая на их помощь. Нам нужно первыми приблизиться к фашистскому логову. Это очень важно.
— Мы чувствуем важность того, что делаем, — сказал Нельсон, — но неужели нельзя уничтожить зло еще в утробе?
— К великому сожалению, люди, пока сами не встретятся со злом, не верят в его существование. Чаще всего они опаздывают.
с. 136
с. 137
с. 138
— Иосиф Абгарович, — сказал Шираз, — хорошо известно, что на исторической территории Армении, входящей уже более ста лет в состав России, сегодня турки установили пушки против Советского Союза. Неужто и сейчас, когда, как утверждает ваш брат, раны наших
солдат заживают куда быстрее, чем раньше, неужто и сейчас враг будет безнаказанно топтать чужую землю, используя ее как плацдарм против России и Армении? Неужели Арарат и далее останется закованным в цепях?
— Одно я могу тебе сказать, Ованес. Не знаю, как будет сейчас, но твердо знаю другое: надо сначала победить.
— Я согласен, — сказал Нельсон.
* * *
В конце марта 1943 года Нельсон уже был в части. Дома. С друзьями. Кстати, постоянных адресов у него было много. Об этом можно судить по аттестационным листам, которыми предварялись многочисленные наградные листы. В самом конце перечня биографических данных есть параграф «Постоянный адрес». Чаще всего можно встретить «Краснознаменный Балтийский флот, Военно-морская почтовая станция № 1101, п/я № 109». Но письма шли по КБФ, ВМПС № 1103, п/я № 30, или № 1101, п/я 909 М; или даже: Ереван, Екмаляна, 13. А вот после пребывания дома в аттестационных листах уже можно встретить новый адрес: Ереван, Ленина, 1, кв. 6. Именно по этому адресу он отправлял письма домой с апреля 1943 по декабрь 1944 года.
с. 139
По дороге в родную часть он написал письмо первому секретарю ЦК КП(б) Армении Г. Арутюнову: «Дорогой Григорий Артемьевич, горячая любовь армянского народа обязывает меня совершать новые подвиги, еще большие. Обязывает выше держать честь армянских воинов, которые сражаются вместе с великим русским народом за наше общее дело. И я заверяю Вас, что это доверие я оправдаю до конца, пока бьется мое сердце. Вы убедитесь в этом в ближайшее время, как только я прибуду в любимый Ленинград».
Отправляя письмо Арутюнову, Нельсон знал, что, по его же выражению, «будет решительно изменена география биографии» его полка. Ибо еще во второй половине января сорок третьего проводилась операция под кодовым названием «Искра». Операция наступательная. Проводили ее Ленинградский и Волховский фронты во взаимодействии с Балтийским флотом. Авиационная поддержка и прикрытие войск были возложены на 13-ю и 14-ю воздушные армии фронтов и авиацию Балтийского флота, куда входил 47-й авиаполк, который, казалось, с прорывом блокады должен был менять свой адрес. Но куда перебираться? Бои за Прибалтику еще впереди. До Крымской операции, о которой здесь уже рассказывалось, далеко. И Нельсон Степанян знал, что долгие месяцы придется ему и многим его соратникам готовить полк к ведению воздушных боев в «новом небе», над «новой акваторией». И даже в новых условиях. Подготовка шла в городе Моздоке. Мало летал Нельсон с июня 1943 по апрель 1944 года. Ереванцы, привыкшие к регулярным сообщениям в печати о подвигах Степаняна, то и дело справлялись у родителей о сыне. Успокоились, когда в газетах прочитали поздравительную телеграмму в ЦК Компартии Армении, Совнарком и Верховный Совет Армянской ССР в конце ноября сорок третьего года: «Поздравляю с двадцать третьей годовщиной установления Советской власти в Армении, желаю успехов армянскому народу, который вместе со всеми народами нашей Родины сражается против коварного врага до окончательной победы».
с. 141
Именно в ту пору вынужденной передышки Нельсон писал много писем отцу и матери, жене и крохотному сыну, брату и друзьям. Много читал. Вел записи в блокнотах. Написал он письмо Иосифу Орбели и попросил прислать ему книжечку, которую он увидел в руках у одного офицера. Как ни пытался Нельсон выпросить эту книгу, хозяин не захотел с ней расстаться. В ней были собраны мудрые мысли. «Я страсть как люблю выискивать и выписывать золотые россыпи мудрости, — писал Нельсон, — а тут целая книга из слитков золота».
Мне не удалось выяснить, получил ли Орбели то письмо Степаняна. Думается, раз уж оно сохранилось, получил. Хотя могло случиться так, что адресата в то время не было в Ереване. Ведь Орбели, будучи президентом Академии наук Армении, продолжал руководить Эрмитажем. И большую часть времени проводил в городе на Неве. Не случайно в сорок седьмом году ученый отказался от должности президента академии. Не узнал я и того, удалось ли Нельсону достать желанную книгу. Но если судить по записям в блокнотах того времени, какой-то источник, как он говорил, золотых россыпей был.
… Николай Михайлович Карамзин очень ценил мужество личное. Но еще больше он ценил мужество народное. Он писал: «Мужество есть великое свойство души; народ, им отмеченный, должен гордиться собою».
… Как мы ошибаемся, когда полагаем, что мужество проявляют только в годы, когда беда грядет на родину. Мужество и стойкость потребны людям не только против врагов, но и равным образом против всяких ударов.
… Гражданское мужество и мужество военное проистекают из одного начала.
с. 142
… Истинное мужество выражается в спокойном самообладании и в невозмутимом выполнении своего долга, невзирая ни на какие бедствия и опасности. Оно необходимо не только для отважных поступков, но и для продуктивных занятий, и для мышления.
… Молодой летчик спросил меня после того, как командующий всем нам объявил благодарность за мужество и храбрость, спросил о том, чем отличаются друг от друга мужество и храбрость. Не мной было сказано, а философом: «Мужество — сила для сопротивления, храбрость — для нападения на зло».
… Не все даже самые правильные мысли, накопленные мудрецами, годятся для штурмовиков. Верно, конечно, сказано, что величайшее испытание мужества человека — потерпеть поражение и не пасть духом. Штурмовик же просто не имеет права терпеть поражение. Мы, как саперы, ошибаемся один раз. И терпим поражение всего раз.
… Не забыть написать письмо Демилю, чтобы он разыскал мою тетрадь, в которую я записывал мысли Махатмы Ганди. Сегодня я вновь встретился с моим любимым человеком, с Ганди, который с полным правом утверждал: бесстрашие обязательно для развития других благородных качеств. Разве можно без мужества искать истину или заботливо хранить любовь? Правильно говорит старик. Не могу не согласиться и с нелюбимым мной Сенекой: «Мужество без благоразумия — только особый вид трусости».
… Я — человек военный. Мной командует начальство и мной командует долг. Я делаю победу, а не карьеру. Поэтому отказывался от должности командира полка, но меня и не спрашивали. Назначили. Остается одно: сделать все, чтобы друзья мои не видели во мне перемены. Такой как всегда. Теперь уже мне самому говорить всем командирам эскадрилий напутственные слова. Но слова все уже сказаны. Война длится вечно, а слов так мало.
с. 143
Они приедаются. Надо найти не так новые, как верные, правильные. Надо сказать, как давно уже было сказано и забыто: «Никто не может считать себя действительно побежденным, пока он не потерял мужества». Если ранен, если изрешетили самолет, но если он еще летит, то надо думать не о смерти, а о жизни. Если же жизнь отступает, то надо, умирая, убить смертью еще одного врага, потопить еще один транспорт, идти на таран. И все время помнить: «Пусть покинет меня все остальное, только б не покинуло мужество». Штурмовик, отрываясь от земли, идет не на прогулку, идет на встречу с врагом. И как только оторвался от земли, надо вспомнить завет: «Добро потеряешь — немного потеряешь, честь потеряешь — много потеряешь, мужество потеряешь — все потеряешь». Мужество потеряешь — Родину потеряешь. Вот как стоит вопрос! Только так и никак иначе. Нет у меня, у самого, другой мечты, кроме как видеть моего сына мужественным человеком. Академик Орбели сказал, что борьба наша на этой земле будет долгой. Так что земля эта в мужестве ее сыновей будет нуждаться долго, если не всегда. Я должен перед боем сказать моим друзьям, что не надо смешивать смелость с наглостью и грубостью. Штурмовик — понятие нравственное. Он сознает, что мужественным называется тот, кто безбоязненно идет навстречу смерти.
* * *
«Если бы я был поэтом, — писал Нельсон,— то посвятил бы стихи Сергею Владимировичу Ильюшину. Я сам читал своими глазами Указ о присвоении моему богу звания Героя Социалистического Труда. Может, так правильно. Но я бы дал ему звание Героя Советского Союза.
с. 144
Сергей Владимирович вручил нам крылья, на которых нужно писать имена наших матерей, чтобы сильнее бить врага».
Еще не раз можно встретить у летчика теплые слова о прославленном авиаконструкторе. Работая над книгой о Нельсоне, я по ходу дела собирал материалы о боевых самолетах. Удивительная картина открылась перед моими глазами. Я видел, казалось, десятки тысяч самолетов самых разных типов. И все думалось, что на крыльях несут они десятки тысяч имен матерей.
Насчитал я одиннадцать марок самолетов, которые принимали участие в войне. Истребители Як-1, ЛаГГ-3 и МиГ-3. Фронтовой пикирующий бомбардировщик Пе-2, дальний бомбардировщик Ил-4, еще один дальний бомбардировщик Пе-8. Истребители, созданные уже во время войны: Ла-5, Як-9, Як-3. Фронтовой пикирующий бомбардировщик, созданный Туполевым в сорок третьем году, Ту-2. Но, пожалуй, самым популярным боевым самолетом на войне был штурмовик, созданный Ильюшиным еще в 1939 году — Ил-2.
Сначала он был одноместным. А с 1942 года стал двухместным. Позади пилота сидел лицом к хвосту воздушный стрелок. О популярности Ил-2 говорит то, что самолет этот, пользуясь языком книгоиздателей, имел самый большой «тираж» за всю историю воздухоплавания. Тридцать шесть тысяч сто шестьдесят три штуки. Или, как говорят у специалистов, «единиц». К цифре этой в отечественном самолетостроении ничто даже близко не подходит. Разве только Як-9 — шестнадцать тысяч семьсот шестьдесят девять единиц.
Ил-2 — одномоторный самолет. Мощность мотора тысяча семьсот пятьдесят лошадиных сил. Максимальная скорость четыреста двадцать километров в час. Дальность полета семьсот шестьдесят пять километров.
с. 145
Вооружение и бомбовая нагрузка: две пушки, три пулемета разных калибров, восемь реактивных снарядов, четырехсот-шестисоткилограммовые бомбы. Самолет зеленого цвета. С шестью красными звездами под крыльями. С двух сторон на корпусе и с двух сторон на хвосте.
Специалисты, как наши, так и немецкие, признавались, что большинство советских боевых самолетов были старых, морально устаревших марок. Однако в ходе войны наши конструкторские бюро сотворили поистине чудо. И здесь, в книге, посвященной военному летчику, хотелось бы привести имена всех добрых гениев, в бук-вальном смысле слова ковавших в своих голодных и холодных лабораториях победу.
Сергей Владимирович Ильюшин. К началу войны ему было сорок семь лет. Трижды Герой Социалистического Труда. Генерал-полковник. Не будем говорить о том, что послевоенное поколение советских людей летало и летает из конца в конец страны, по международным трассам на лайнерах, на фюзеляже которых написано короткое Ил. Поговорим о боевых Илах. Пятьдесят тысяч единиц различных Илов крушили врага. Невозможно было представить битву без Ил-10, который считался непревзойденным для поддержки войск на поле боя и борьбы с танковыми и моторизованными группировками противника.
Андрей Николаевич Туполев. Пятьдесят три года было ему, когда началась война. Во второй половине пятидесятых годов мы узнали о свершившемся чуде. Пассажиры преодолевают путь от Москвы до Ташкента за четыре часа. И чудо это — Ту-104. Потом с восхищением читали репортажи о том, как, кажется, в Англии, наземные службы не смогли подобрать соответствующих размеров трап для туполевского самолета.
с. 146
Уже после двадцатого съезда партии мы узнали, что великий «воздушный зодчий», как и великий «космический зодчий» Королев, сидел при Сталине. И сидели они долгие годы. Туполев — это фронтовой бомбардировщик Ту-2, торпедные катера Г-4 и Г-б.
Александр Сергеевич Яковлев. Тридцати пяти лет встретил войну. В двадцать девять уже был главным конструктором. Скажем о самом главном: семьдесят пять процентов всей советской истребительной авиации в годы войны — это Яковлев. Это — Як-1, Як-3, Як-7, Як-9. На его истребителях воевали легендарные летчики полка «Нормандия-Неман».
Артем Иванович Микоян. Тридцать шесть лет ему было в 1941 году. Созданный совместно с М. И. Гуревичем истребитель МиГ-3 не имел аналогов. Применялся этот самолет как ночной истребитель в системе противовоздушной обороны. Потолок до двенадцати тысяч метров, скорость шестьсот пятьдесят километров в час были сами по себе решающими в боевых условиях военного времени.
Семен Алексеевич Лавочкин. Ровесник века. Его самолет Ла-7, по признанию специалистов, был одним из основных истребителей в последний год войны. В битвах на Волге и под Курском Ла-5 и Ла-5 ФН громили врага в воздухе. Достаточно сказать, что трижды Герой Советского Союза И, Н. Кожедуб именно на этих машинах сбил шестьдесят два вражеских самолета. И трижды Герой Советского Союза А. И. Покрышкин в последний период войны летал только на истребителях Лавочкина.
Владимир Михайлович Петляков. Встретил войну в пятьдесят лет. Его пикирующие бомбардировщики не имели себе равных. Пе-2 считался одним из основных бомбардировщиков. А его Пе-8 поднимал рекордные пятитонные бомбы. Сам Владимир Михайлович, творивший самолеты, погиб в авиационной катастрофе в самый разгар войны.
с. 147
В основном перечне боевых наших самолетов не встретишь воспетый в песнях и военных легендах тихоходный У-2, точное название которого По-2. Поликарпов-2. Николай Викторович Поликарпов создал вовсе не военный самолет. Но его учебный По-2 использовался в войну в качестве разведчика, самолета связи и даже ночного бомбардировщика. На этом самолете В. В. Талалихин совершил первый в мире ночной таран.
Говоря о самолетах и самолетостроителях, нельзя, конечно, не вспомнить имя Микулина, о котором часто писал Нельсон: «Ай да, микулинушка, ай да сердце самолета! Как я люблю твой мерный гул и твой яростный рев». Так он писал о микулинском двигателе. Александр Александрович Микулин по праву считается соавтором многих знаменитых самолетов. Все самолеты Ильюшина поднимались в воздух мощью двигателя Микулина.
В воздухе шла схватка не только между советскими и немецкими летчиками. Это была борьба и двух авиаконструкторских идей. Наши конструкторы бросили вызов создателям самолётов, которые не только бомбили европейские города, но и приземлялись чуть ли не во всех европейских городах как у себя дома. «Мессер шмитт», «Юнкере», «Хенкель», «Дорнье» (прозванный «Рамой)», «Фокке-Вульф». Несмотря на то, что в ходе войны «Мессершмитт», который «тиражировался» тридцать три тысячи раз, с целью улучшения тактических Качеств неоднократно модернизировался (Ме-109 Е стал Ме-109 Ф, Ме-109 Г), как утверждают специалисты, «добиться превосходства над советскими истребителями немецким конструкторам так и не удалось».
А по боевым назначениям самолетов немцы не имели даже штурмовиков. Так что Ильюшину-2 им нечего было противопоставить.
с. 148
* * *
По прибытии в Крым Нельсон сообщил отцу, чтобы больше не писали в Моздок, что скоро пришлет новый адрес. Он понимал, что полк его в Крыму не задержится. Немец удирает. И признавался друзьям, что все время, беря в руки карту, поглядывает на север, на Балтику. Если в первые дни Крымской кампании Нельсон, глядя на живую карту Черноморского побережья, невольно вспоминал Финский залив, то к концу ее он уже явно чувствовал, что летает над Балтикой. Верил и знал, что непременно со всем своим полком, который в Крымскую операцию получил название Феодосийский, переберется на север, и тогда у него в руках будет не просто карта Прибалтийской операции, а наступательная карта. А пока он всматривался в очертания советского побережья Прибалтики и мысленно летал, помахивая крыльями свободному Ленинграду и свободному Финскому заливу, направлялся к эстонским островам Хийумаа и Сааремаа. Оставив справа знакомые очертания острова Готланд, устремлялся к портам Либава, Паланга, Клайпеда. И через Куршский залив — к Кенигсбергу. Там уже до Гданьска и Щецина — рукой подать. А там от Щецина на юг и прямо к Берлину.
Голова шла кругом. От сознания осуществляющейся мечты сердце билось учащенно. Но ловил себя на мысли, что счастье какое-то неполное. В том, что счастье опустится с неба на землю для всех людей, он не сомневался. Но вот для себя… «Где-то читал про червь сомнения. Все точит меня проклятый. Все вроде хорошо. Мы уже и не успеваем за удирающим на всех парах немцем. Смешно глядеть на суперменов, показывающих пятки. Сверху даже видны пятки, так они по-спринтерски удирают. Так что и впрямь все идет хорошо.
с. 149
Но вот что-то гложет душу. Чего-то я ожидаю. Одно будет несправедливо: боюсь, не увижу моего сына. Я ведь в последнее время думаю о нем очень много. Думаю о том, что не так я ему нужен, как он мне. Уж я-то хорошо знаю, сколько мальчишек, сверстников моего Вилика, остались без отцов. Выживут, выдюжат. Матери заменят отцов. Страна и себя поднимет, и сирот выходит. Но мы, отцы, не сможем без сыновей. Он очень мне нужен. Я хочу говорить с ним на равных. Мне тридцать один. Возраст Андрея Болконского. Когда я юношей читал «Войну и мир», был влюблен в Болконского и его тридцать один год казался мне возрастом старца. А теперь мне столько же, сколько ему, и я не меняю своего мнения. Я — старец. И хочу помолодеть. Хочу, чтобы сын мой со мной говорил на равных. Я слишком много видел смертей. Хочу видеть, как в моем родном Карабахе цветут ежевика и кизил. И хочу, чтобы рядом был мой сын. Не хочу видеть умирающего человека. Врезаются в пучину волн или в сырую землю молодые парни. И мы после начинаем спорить: которые из них счастливее? Те, у кого есть дети, или холостые. Не надо торопиться с ответом. Это очень сложный вопрос. На него сразу не ответишь. Я не занимался воспитанием сына. Ему не было и двух, когда началась война. Сейчас нет и пяти. Я знаю, я чувствую, что если уступишь ребенку, то он сделается твоим повелителем. И для того, чтобы заставить его повиноваться, придется ежеминутно договариваться с ним. Я знаю, я чувствую, что проповедовать с амвона, увлекать с трибуны, учить с кафедры гораздо легче, чем воспитывать одного ребенка.
Вождям хорошо, большим командирам хорошо, ибо гораздо легче говорить с толпой, чем с отдельным человеком, чем с одним ребенком. Война страшна тем, что отрывает отцов от процесса воспитания детей. Обо всем я успел прочитать в свой тридцать один год.
с. 150
И то, что дети — это наше будущее. И то, что дети — это наши завтрашние судьи. И то, что воспитание человека начинается с колыбели. И то, что детям нашим надо давать не только наши знания, но и наши страсти. Война — проклятие для детей, для матерей. Бедная моя Фира! Неужели это тебя имел в виду Бальзак, когда писал, что будущее нации в руках матерей? И неужели тебя имел в виду великий немец, когда говорил, что самая лучшая мать та, которая может заменить детям отца, когда его не станет? И знают ли сегодняшние немцы, эти озверевшие фашисты, что великим немцем этим был Гете? Мог бы поверить Гете, что одной лишь фамилии матери моего сына — Гринштат — достаточно, чтобы сегодняшние немцы убили его. И сколько раз, когда подбитый мной фриц падал стремительно в море, таща за собой черный хвост дыма, я думал о любимом мной Гете и словно говорил ему вслух: «Это не человека я убил, не представителя немецкого народа, не твоего потомка, а фашиста, который приносит беду и всем твоим потомкам тоже». Фашиста, который хочет убить моего сына, только потому что мать его Гринштат. Мой сын наполовину еврей. И я теперь наполовину еврей. Два многострадальных народа. Выжили наперекор всем катаклизмам. Пусть я старец. Пусть мне тридцать один год. Пусть меня уже точит червь сомнения и пусть поглядывая на карту будущих наступательных операций, я ищу то место, где, возможно, найду свой конец. Но я буду биться до последнего вздоха. До последней капли крови. И до последнего мгновения буду думать о моей Родине, о каменном шушинском доме, где родился, о матери и отце, о братьях моих, о Вилике моем и Фире Гринштат, об армянском и еврейском народах, о русском народе, дружбу с которым благословила сама история.