В 1988 году общественный деятель, автор 80 книг З.А. Балаян написал документально-художественную повесть “Крылья” о дважды Герое Советского Союза летчике Н.Г. Степаняне (Ереван : Аревик, 1988. – 288 с.). К сожалению, это единственная книга о Н.Г. Степаняне армянского автора в библиотеках Санкт-Петербурга. И её нет в Интернете.
Скоро этой книге 40 лет. Она черно-белая, без единой иллюстрации или фотографии, без оглавления. У автора специфический стиль – около 300 страниц и никаких глав, подзаголовков. Стиль автора также и в том, что он часто отвлекается. Так, в половине из двух десятках страниц текста, приведенных ниже, имя героя не упоминается вовсе. Вольный стиль автора отражается и во фразе “командир соединения полковник Манжосов”. Многих людей (включая случайного знакомого А.Н. Яковлева) автор упоминает с именем и отчеством, а командира целой дивизии, генерал-майора Дмитрия Ивановича Манжосова, скончавшегося за 26 лет до издания книги, приводит без имени-отчества.
И тем не менее, мы публикуем фрагмент этой книги уважаемого Зория Айковича в день его 91-летия 10 февраля 2026 г., поскольку в этом фрагменте:
- о родном дяде Нельсона Степаняна – третьем первом секретаре Компартии Армянской ССР Ашоте Гарегиновиче Иоаннисяне (автор именно эту должность в тексте не указал),
- о негативном отношении Нельсона Степаняна к чванству в связи с наградами,
- о важности архивов,
- о министре иностранных дел Армянской ССР в советское время Джоне Сааковиче Киракосяне (1929-1985),
- приведены имена 10-12-летних пионеров, которые провели акцию памяти у памятника Герою в Ереване в 1955 году. Возможно, среди читателей будут те, кто их или их детей знает и передаст. Их имена (на стр. 250: Кима Матинян, Сепуг Саноян, Лаура Мурадян, Маруся Авдалян),
- о том, что германские фашисты перенимали опыт Геноцида армян от своих турецких учителей.
В предлагаемом фрагменте книги вставлены для удобства восприятия подзаголовки, иллюстрации, ссылки.
Фрагмент из книги “Крылья”
с. 238-255
Фото: Зорий Айкович Балаян в 2004 г. вместе с экипажем построенного в Армении группой энтузиастов парусника «Киликия» совершил путешествие по семи морям, как бы возрождая традиции армянского мореходства.
с. 238
На Пискаревском кладбище я всматривался в неровный почерк Тани (Савичевой) и, казалось, земля качается у меня под ногами. Я читал и ужасался. «Бабушка умерла 25 января 1942 года в 3 часа дня». «Лека умер 17 марта в 5 часов утра 1942 года». «Дядя Вася умер 13 апреля в два часа ночи 1942 года». «Дядя Леша 10 мая в 4 часа дня 1942 года». «Мама — 13 мая в 7 часов тридцать минут утра 1942 года». На отдельном листе дрожащими руками девочка вывела «Умерли все». Еще: «Савичевы умерли». И. наконец, листочек с последней записью: «Осталась одна Таня».
Я почему-то думаю, что, когда Нельсон Степанян поднимался в небо над Финским заливом, когда Александр Карпов поднимался в небо над Ладожским озером, они не могли не чувствовать, что в большом, почерневшем от холода и голода городе едва теплится жизнь в крохотном теле Танечки Савичевой, которая, казалось, не успевала фиксировать смерть родных людей. Таня не выдержала страданий, выпавших на ее худенькие плечики. Она умерла в 1944 году. В тот самый год, когда погибли дядя Нельсон и дядя Александр.
Даже «Дорога жизни» не смогла спасти жизнь маленькой девочки. Но для истории остались небольшого формата листочки с записями Тани Савичевой. И сохранились благодаря «Дороге жизни». Сохранились как улика против фашизма. Как обвинение. Стрельба, может, надоела четырнадцатилетним. Но забыть четырнадцатилетнюю Таню никак нельзя. Невозможно.
Письма Нельсона Степаняна и к нему
с. 239
Известно последнее письмо Нельсона. Я его здесь привел полностью. Но ему самому письма приходили еще долго. Весть о его гибели дошла до отчего дома спустя несколько месяцев. Об этом я еще скажу. А пока о письме отца сыну, которое пришло в Палангу на следующий день после последнего боя. В нем Георгий Константинович пишет: «Дорогой Нельсон! Ты спрашиваешь о А. Г. Ничего сейчас мы с мамой не можем тебе сообщить. Когда вернешься домой, мы тебе расскажем подробности. Мы и так сделали больше, чем могли. Устроили тогда вашу с ним встречу, пересылали ему твои письма. Ты только можешь быть уверен, что твоя мама никогда не отказывалась от родства с А. Г.».
В марте сорок третьего, ночью, тайно организовали Нельсону встречу с родственником матери Ашотом Гарегиновичем Иоаннисяном. Нельсон не знал, что дядя его в то время был репрессирован, находился в ссылке. Судя по тому, что Нельсон часто справлялся о дяде, он переживал, недоумевал. Отбрасывал мысль о том, что человек этот мог быть «врагом народа».
Письма, в котором Нельсон в который уже раз справлялся о дяде, родители не сохранили. Их можно было понять. Сын на виду у всех. То и дело домой заглядывают журналисты. Просят вырезки из фронтовых газет, письма.
Вот уже несколько месяцев я не расстаюсь с Нельсоном, мысленно беседую с ним. Иногда спорим. Чаще я информирую его о том, чего он не мог знать. Даю пояснения. Мне легче. Мне сейчас известно многое. Признаюсь честно: не всегда могу точно определить для себя, как он отнесся бы к тому или иному сообщению.
Дядя Нельсона Ашот Иоаннисян
с. 240
Не могу, например, представить, как бы он воспринял письмо отца, если бы прожил еще хотя бы один день и письмо застало бы его. «Ничего сейчас мы с мамой не можем тебе сообщить…». И: «Ты только можешь быть уверен, что твоя мама никогда не отказывалась от родства с А. Г.».
И я, как это уже случалось не раз. поведал Нельсону о драматической судьбе его дяди, который тайком приехал в Ереван не то из Кировакана, не то еще откуда-то. Приехал, чтобы обнять племянника, которого брал на руки еще в 1913 году.
Ашот Гарегинович Иоаннисян (1887, Шуши, Арцах – 1972, Ереван)
Двадцатишестилетний Ашот Иоаннисян после окончания учебы в Иенском, Гальском и Мюнхенском университетах вернулся в родной город Шушу. Это было в 1913 году. Шуша уже считалась одним из революционных центров Закавказья. Еще в начале девятнадцатого века здесь вел педагогическую работу один из первых армянских социал-демократов Г. Гараджян (С. Т. Аркомед). Это был город, в котором, по выражению историка Джона Киракосяна, армяне ковали революционное счастье. Это было время, когда прошедшие через горнило петербургского ленинского «Союза борьбы за освобождение рабочего класса» Б. Кнунянц, И. Мелик-Овсепян, С. Аветисянц сплотили вокруг себя революционную молодежь, в том числе и А. Г. Иоаннисяна.
В тот год Ашот Гарегинович часто захаживал к двоюродной сестре Вартануш. Совсем недавно родился Нельсон, и дом весь был в заботах и хлопотах о новорожденном. Широкоплечий, могучий Иоаннисян брал на руки Нельсона, неуклюже прижимал к груди, а Вартануш все хохотала, при этом не скрывая тревоги за сына: «Медведь ты, Ашот. Полкомнаты занимаешь. Гляди, уронишь что-нибудь и сам грохнешься с ребенком».
Не знал тогда Ашот Гарегинович, что ровно через тридцать лет он, забытый друзьями, покинутый коллегами, затравленный врагами, проберется ночью в Ереван, чтобы обнять племянника, которого когда-то носил на руках.
с. 241
Я рассказал бы Нельсону о том, что его дядя защитил диссертацию в Германии на немецком языке. За капитальные работы «Исраэл Ори» и «Армянская освободительная идея» ему присуждена степень доктора философии. Не знал маленький Нельсон, что в Шуше Ашот Иоаннисян редактировал большевистскую газету «Нецук» («Опора»), на страницах которой был опубликован перевод известной ленинской статьи «К лозунгам». Не знал он тогда, что «Нецук» была одной из первых в Армении газет, широко освещавших жизнь трудового крестьянства. Перелистав ее страницы, можно найти великое множество статей, перепечатанных из «Правды» и «Социал-демократа».
Когда семья Степанянов переехала в Ереван, Иоаннисян уже работал в Москве в Комиссариате по армянским делам при Наркомнаце РСФСР. Там же, в Москве, преподавал в Лазаревском институте. Дядя его стал первым наркомом просвещения Армении. Это он закрепил подписью исторический документ о создании Ереванского университета. Работая, как уже говорилось, на посту первого секретаря ЦК Компартии Армении, ученый все время чувствовал, что его тянет в науку. И, может, это был один из редких случаев, когда человек добровольно отказался от столь высокого и авторитетного поста. В тридцатых годах вел научно-педагогическую работу в Москве. Работал заместителем директора Института истории Академии наук СССР до 1937 года.
О дальнейшей судьбе ученого в юбилейных статьях, написанных уже после смерти, будет сказано: «В период культа личности А. Г. Иоаннисян был репрессирован. В дальнейшем он был полностью реабилитирован и снова посвятил себя науке».
с. 242
Нельсон так и не узнает, что его дядя, крупный ученый, о котором в академических изданиях напишут «Академик А. Г. Иоаннисян — один из основателей советской армянской историографии», семнадцать лет был лишен физической возможности работать.
Вторая Звезда
В письме, которое пришло в Палангу на следующий день после гибели сына, отец просил передать привет «родному сыночку» Мише Клименко. В том письме Георгий Константинович писал о том, что по народным традициям, людям, которые первыми доставляют добрую весть, полагается подарок. А Клименко сообщил родителям Нельсона добрую весть. Он написал о том, что вот уже несколько месяцев, как Нельсон фактически является дважды Героем Советского Союза. «Об этом, — писал Клименко, — сообщил в открытую сам Трибуц».
Не думаю, чтобы Нельсону понравилось такое откровенное проявление радости у родных ему людей. Еще в конце сорок первого и почти весь сорок второй год он испытал на себе это неприятное чувство, когда тебя то и дело спрашивают: «Ну, как там, не поступил еще указ?» А тут, оказывается, близкий друг взял да отписал родителям о том, о чем ему никак не хотелось говорить ни с кем. Случалось даже, по наивности друзья спрашивали: «Может, у тебя есть какие-то недруги в Москве?». Иногда добавляли. «А то чего это ребята, которые вместе с тобой были представлены, уже получили вторую звезду, а о тебе ни слуху ни духу». Вряд ли друзья догадывались, что сами по себе разговоры подобного рода Нельсон считал оскорбительными, унижающими человека.
После гибели Нельсона, с 14 декабря 1944 года до шестого марта 1945 года, то есть до того дня, когда был опубликован Указ о присвоении ему звания дважды Героя Советского Союза, в адрес Нельсона, по подсчетам его брата, должно было поступить около сорока писем. Но сохранилось всего четыре.
Последнее письмо
с. 243
Среди них еще одно письмо Георгия Константиновича, но уже адресованное не сыну, а командованию. Самого письма я не видел. Но о нем говорится в ответе командира соединения: «Дорогой Георгий Константинович! Мне переслали Ваше письмо от 6 февраля сего года с запросом о судьбе Вашего сына — дважды Героя Советского Союза, гвардии подполковника Степаняна Нельсона Георгиевича. С глубоким прискорбием извещаю Вас, дорогой Георгий Константинович, что наш общий любимец — Нельсон пал смертью героя в боях за победу и независимость нашей Родины».
Письмо это командир соединения полковник Манжосов подписал двадцать седьмого марта. То есть, через три недели после опубликования Указа. Выходит, родители, родные и близкие, маленький Вилик узнали о гибели Нельсона после долгого непривычного для них молчания из Указа Президиума Верховного Совета СССР, в котором в скобках приводится бьющее в сердце слово «посмертно».
Д.И. Манжосов (1906-1962)
Были последние письма, которые летели на Балтику. Было последнее письмо, которое шло с Балтики в Ереван. Но после того последнего письма была еще жизнь длиною в девять дней. Девять дней и ночей войны.
с. 244
* * *
Архивы
Днями я пропадал в архивах Еревана, Москвы, Ленинграда, став на время заправским архивариусом. Кто бы мог подумать, что профессия архивного работника самая что ни на есть романтическая! Нашел нужный тебе документ, из него узнал о существовании других не менее нужных документов. И пошло путешествие в глубь времен, в глубь войны. И рядом с тобой живые люди, имеющие звания, имена, фамилии. Они известны простым смертным как писатели, артисты, герои войны, а для тебя это твои современники, с которыми ты беседуешь, споришь. Ибо ты уже живешь с ними рядом, в прошлом. В свое время в «Литературной газете» Мариэтта Шагинян писала: «…Со времени пушкинского крылатого стиха об «архивных юношах» и до «сухарей», рисовавшихся воображению при мысли о людях, две трети своей жизни проводящих между пыльными папками пожелтевших архивов, — установился какой-то трафарет, рисующий работника архива сухим и равнодушным человеком, далеким от современности. А между тем все это оказалось «совсем наоборот».
Специалисты знают, что в двадцатых годах девятнадцатого столетия в Московском Архиве Государственной коллегии иностранных дел работали молодые люди, юноши, имена которых ныне известны всем, кому дороги русская поэзия и русская культура — Веневитинов, Щевырев, Одоевский, братья Киреевские, Кошелев, Соболевский. Это о них писал Пушкин «архивны юноши толпою…». Поэта, как потом отметят пушкинисты, забавляло сочетание столь далеких по смыслу слов: «архивные» и «юноши».
И сегодня в наших архивах полно молодых людей. Правда, поэт, может, сейчас уже писал бы об «архивных девушках». В самом деле, всюду юные девушки, преданные своему поистине романтическому делу, обеспечивающие, если можно так сказать, связь времен.
с. 245
Декабрь 1944-го
В Центральном государственном Архиве Военно-Морского Флота красивая девушка довольно быстро извлекла из эвереста папок всего лишь одну, которая была мне нужна. И даже не вся папка нужна, а всего лишь один, как в архивах говорят, лист. Меня интересовали события в Курляндии. Осень сорок четвертого и начало сорок пятого. Я записал в блокнот цифры. Противник имел в Курляндии, кроме дивизионных артполков, еще три артиллерийских полка, тридцать два артиллерийских дивизиона, пять противотанковых дивизионов, четыре дивизиона береговой артиллерии, химический полк, два дивизиона штурмовых орудий. Только в первой линии, как подчеркивается в книге «Братство, скрепленное кровью», и в резерве гитлеровцы имели триста танков, штурмовых и самоходных орудий. Есть еще один уникальный в своем роде показатель: «Артиллерия противника выпускала в сутки по наступающим частям Советской Армии в среднем от 6 до 13 снарядов в минуту». И все эти миллионы снарядов денно и нощно свистели в воздухе, падали на землю, убивая и калеча людей. И была одна задача у наших войск: ликвидировать очаги смерти, которым, казалось, не будет конца.
В архивах можно узнать даже о погодных условиях во время той или иной битвы. Вот запись о Курляндии: «Глубокие снега мешали принимать танки. Авиация также не могла активно действовать из-за густого тумана. Основную тяжесть боев несли на себе штурмовые группы пехоты и артиллерия». Далее говорится о том, что особенно ожесточенные бои завязались в декабре-январе.
Я убежден, что пожелтевшие архивные бумаги способны донести и голос войны, если не только пристально всматриваться в них, но и внимательно вслушиваться. Я читал и слышал взрывы, слышал рев самолетных двигателей. Из архива я узнал, что во время одного из налетов под Либавой в декабре сорок четвертого в воздушных боях «с обеих сторон принимали участие 100 самолетов».
с. 246
Причем 21 вражеский самолет был сбит нашими истребителями. Гул и рев ста самолетов!
Авторы книги «Краснознаменный Балтийский флот в Великой Отечественной войне» В. Ачкасов и Б. Вайнер пишут, что для защиты Лиепаи с воздуха были привлечены летчики-истребители, усилена противовоздушная оборона судов на переходах морем. На подступах к Лиепае было сосредоточено около трехсот самолетов, в основном истребителей.
Я думаю, и через год, и через сто, и через тысячу лет, придут люди в архивы, чтобы приобщиться и прикоснуться к прошлому. Чтобы вспомнить имена тех, кто ценой жизни своей сохранил не только жизнь Родины, но и сами архивы, в которых собрана совокупная память современников.
* * *
Закончил повесть, которую посвятил другу Джону Киракосяну. Ученому-историку. Двадцать третьего апреля 1985 года его оперировали в Кунцевской больнице. У него была аневризма аорты. Два месяца я находился у постели больного друга. Спасти не удалось. Умер человек, который был рожден творить и бороться в эпоху перестройки. Но измученное сердце перестало биться именно на заре перестройки. В те дни, когда он еще находился в больнице, я каждый день ездил из гостиницы «Москва» в клинику, иногда оставаясь там на ночь. Не было исключением и девятое мая. Это был не просто День Победы, это был праздник сорокалетия Победы. Выросло поколение, которое не знает войны.
Д.С. Киракосян (1929-1985)
с. 247
Гримасы перестройки
По статистическим данным, абсолютное большинство жителей планеты родилось уже после Победы. И сорокалетие отмечали очень торжественно. Я никогда не видел такого количества орденов и медалей, как в те дни, когда в гостиницу «Москва» со всех концов страны съехались не просто ветераны войны, но ветераны особые. Герои Советского Союза, кавалеры орденов Славы, участники парада Победы сорок пятого года. В коридорах, в лифте, в ресторане я видел людей, от которых, казалось, пахнет землянкой, дымом, порохом.
Всюду они. Их, к счастью, было много. Они были улыбчивы, возбуждены. Думалось, их настроение должно передаваться всем. Но в тот день, когда я спешил к умирающему другу, мне довелось стать свидетелем ужасно неприятной картины.
В ресторане молодая дородная официантка в крахмальном кружевном чепчике во время завтрака набросилась на ветерана с согбенной спиной. «Работала» на публику, орала так, чтобы все слышали: «Еще один День Победы — и мы проиграем! Потерпим поражение!» Выяснилось, что приехавшие со всех концов страны ветераны ничуть не похожи на холеных самодовольных руководящих чиновников, так называемых цеховиков, невесть каким путем устраивающихся в «Москве». Ветераны не тратились, не швырялись деньгами и не молчали, когда их обманывали. То бишь, грабили. Вот и накипело у дородной официантки, которая, как оказалось, и накануне вечером скандалила со «столиком ветеранов». Вот и решила выплеснуть накипевшую к утру желчь на любого из бывших фронтовиков.
Зал, конечно, не остался равнодушным. Зашумели. Стали стыдить. Молчал лишь ветеран. Потом он, видно, почувствовав неловкость оттого, что невольно оказался в центре внимания, медленно поднялся с места.
с. 248
Нагнулся и откуда-то из-под стола достал инвалидную палку. Ничего не говоря, сутулясь еще больше, направился к выходу. Зал замер. Человек этот был без ноги.
Я встретился с ним вечером в лифте. Узнал, конечно, сразу. Поздоровался. Он ответил с улыбкой. Жили мы с ним на одном этаже. Беседуя, вместе дошли до его комнаты. Он пригласил к себе. Я не отказался. Заказали чай. Я представился. Он, оказалось, читал кое-что в «Литгазете». Сказал, что хорошо ему запомнилась моя статья о судьбе человека, у которого родилось четверо больных детей из-за того, что он беспробудно пил.
Представился и он. Яковлев Александр Николаевич. Шестьдесят восемь лет. Был ранен под Смоленском в сентябре сорок третьего года. Участвовал в знаменитой Смоленско-Рославльской операции. Я в блокноте записал автоматически — «Смоленско-Ярославской». Записал и почувствовал, что-то не то — где Ярославль, где Смоленск. Александр Николаевич, уловив мое замешательство, надел очки, заглянул в мой блокнот и засмеялся.
— Я так и знал, — сказал он, все еще смеясь. — Все так путают. Рославль обычно не путают с Ярославлем. А вот Смоленско-Рославльскую операцию воспринимают на слух как Смоленско-Ярославскую…
И бывший фронтовик поведал мне об этом сражении. Воевали фронт против фронта, армия против армии, солдат против солдата. И, как сказал мой собеседник, маршал Соколовский — против генерал-фельдмаршала Клюге. И тут же уточнил: «Правда, наш Василий Данилович Соколовский тогда был генерал-полковником».
В ногу был ранен сержант Яковлев двадцать пятого сентября — сразу после того, как наши войска перерезали железную и шоссейную дороги Смоленск-Рославль.
с. 249
Хирурги были единодушны в своем решении ампутировать ногу.
«То, что я сейчас, сижу перед вами — случайность, которую можно назвать чудом».
Я хотел было напомнить об утреннем инциденте. Но Александр Николаевич тему не поддержал. Сказал лишь: «Бывает. Может, у женщины дома какая беда стряслась. Нынче ведь у всех что-то не так. Вот она и ожесточилась. Наверное, сейчас переживает».
На груди у бывшего фронтовика среди множества медалей выделялась зеленоватого оттенка звезда. В центре, в кругу — силуэт Спасской башни Кремля и внизу на красном фоне написано «Слава».
Я не спрашивал у кавалера ордена ни о чем. Знал: если один орден, значит, третьей степени, ибо награждение осуществлялось последовательно. Знал и о том, что орденом этим награждались лица рядового и сержантского состава, «проявившие в боях за Советскую Родину славные подвиги храбрости, мужества и бесстрашия».
Я бы еще добавил — «благородства».
* * *
Осязаемость бессмертия героев
Газета «Авангард» 29 сентября 1955 года опубликовала репортаж о том, как пионеры провели торжественную линейку у памятника Нельсону Степаняну в Ереванском парке имени Кирова. Я читал молодежную газету на армянском языке и думал о тех пионерах, которые тогда рапортовали герою о своих школьных успехах. Выписал их имена. Конкретные имена.
с. 250
Председатель совета дружины Кима Матинян, пионер четвертого класса Сепуг Саноян, звеньевая Лаура Мурадян, пионерка Маруся Авдалян. Они разговаривали с Нельсоном Степаняном, как живые говорят с живым. И я подумал об осязаемости бессмертия.
В «Ленинском знамени» спустя одиннадцать лет после гибели Нельсона Степаняна пишет рядовой Р. Павлычев: «Мне приходилось много читать об Александре Матросове, Юрии Смирнове, двадцати восьми гвардейцах-панфиловцах и многих других героях, мужественно и храбро защищавших Родину. Отныне в моей памяти рядом с этими именами будет всегда стоять и имя героического сына армянского народа Нельсона Степаняна. Воинская доблесть проявляется не только в боевых условиях, но и в мирное время. Ведь Нельсон тоже не сразу стал героем. Этому предшествовали многие месяцы и даже годы военной службы и учебы…».
Рядовой В. Ионов продолжает мысль своего товарища: «Из разных концов необъятной Советской страны собрались мы сюда, чтобы выполнить свой почетный воинский долг. Здесь русские и украинцы, армяне и казахи, узбеки и татары, представители многих других национальностей. Всем нам одинаково мила наша Родина, мы всей душой любим свою родную землю… У нас есть с кого брать пример, по кому равняться. Сын солнечной Армении Нельсон Степанян сражался в небе Ленинграда рука об руку с русским летчиком Карасевым, украинцем Клименко и воинами других национальностей. Защищая Ленинград, находясь вдали от родных очагов, каждый из них знал, что он защищает свою дорогую Отчизну, свою семью, свой народ…».
Почти весь номер газеты посвящен Нельсону.
с. 251
Я читал и думал о том, что герои действительно не умирают. С ними люди ведут себя и впрямь как с живыми. Казалось, так должно продолжаться всегда. Пионеры должны в присутствии героя гордиться своими школьными успехами. Солдаты должны свой воинский долг назвать почетным, священным.
Долгий путь к книге о Нельсоне Степаняне
Но вот, помню, через год или два после этой публикации в «Ленинском знамени» я, демобилизовавшись с флота, ехал из Балтийска (Пиллау) домой через Москву. В столице ночевал у друзей в общежитии текстильного института на Донской. Попал прямо-таки с корабля на бал. Вечеринка. Танцы. Диспуты. Все для меня было непривычно. Почти четыре года не то что вечеринок не видел, но и лиц гражданских не встречал в портовом Балтийске. К тому же мне не очень-то везло на службе. Время было, как тогда говорили, строгое. Чуть-что — гауптвахта. Да еще чаще всего — строгий режим. В отличие от режима «простого», здесь давали максимально уже не двадцать суток, а пятнадцать, но уж лучше три «простых», чем один «строгий». Сидишь в крохотной камере. И читаешь только политическую литературу. Вот где я начитался философских трудов. Особенно налегал на политэкономию. Не потому, что питал особую нежность к этой многосложной и страшно запутанной дисциплине. Просто начальство обеспечивало в основном такой литературой. Есть еще одно преимущество «строгого» режима — много думаешь. И, конечно, больше всего о доме, о предстоящей демобилизации. О том, как пойдет жизнь на гражданке. Но даже при самом сильном воображении я не мог представить, что услышу такие слова от моих сверстников, которым повезло и они стали студентами.
С. 252
Спор начался с того, что я вспомнил друзей, которые остались на корабле. И при этом добавил, что, конечно же, военную службу должны пройти все парни. Бог мой, что тут началось! В одной из своих книг я рассказал об этом. Не только студенты, но и студентки с пеной у рта убеждали меня, что «глупость все это», «нельзя молодого человека во цвете лет лишать возможности заниматься творчеством», «если я не хочу в армию, значит не хочу. А посему армия должна быть наемной. Служит тот, кто не родился быть поэтом или ученым».
Запомнилось мне и то, что и парни, и девушки были симпатичные. Они были убеждены в своей правоте.
Через несколько дней после той вечеринки на Донской улице я уже был дома, в Карабахе. С недельку походил по знакомым с детства местам. Побывал, конечно, и в Шуше. Остановился у памятника Нельсону Степаняну. И невольно подумал о тех юношах и девушках из текстильного института.
Памятник в Шуши. Его с поощрения всех властей Азербайджана с 1988 года ломали три раза. Памятника больше нет, как и сотен других памятников и надгробий героев ВОВ. В России этот очевидный вандализм и культуроцид принято замалчивать.
Тогда я не знал, что придет время, и я возьмусь за книгу о Нельсоне Степаняне, к которой шел долго. Словно готовясь к встрече с ним, писал рассказы и очерки о героях войны.
Рафик Джагарян
Писал о Рафике Джагаряне, подвигам которого фронтовые газеты посвятили больше ста материалов. По свидетельству командира дивизии, Рафик был представлен к званию Героя Советского Союза. Однако документы затерялись где-то в дороге. Представление же пошло в Москву после очередного боя, который, к счастью, описан во фронтовой газете «За победу!»: «Подбежав к камням, Джагарян столкнулся с тремя гитлеровцами. Мгновенно нажал на спуск автомата. Короткая очередь, вторая… Три фашиста почти разом рухнули под ноги гвардейцу. Рафик брезгливо перепрыгнул через трупы врагов и устремился дальше. Путь гвардейца лежал к дороге. Но пули немцев вынудили Джагаряна и следивших за ним стрелков залечь.
с. 253
Гитлеровцы сидели в глубоких окопах у обочины дороги. Произошла заминка. Рафик отчетливо сознавал, что промедление в этот момент смерти подобно. Гитлеровцам нельзя давать опомниться. Джагарян напрягся, силясь найти какой-то выход из сложившейся обстановки. И ему пришло в голову смелое решение.
— Первой роте обойти справа. Вторая рота за мной! В атаку! — во весь голос скомандовал он.
Наши бойцы поняли его дерзкий замысел. Оживились. Открыли дружный огонь. Обманутые гитлеровцы дрогнули. Один за другим стали выскакивать из своих окопов». Далее газета рассказывает, как в считанные минуты была уничтожена целая рота фашистов. Награда не нашла героя. Перед самым окончанием войны он был ранен в ногу. Ее ампутировали.
Артавазд Адамян
В книге «Очаг» я рассказал о бывшем фронтовике Артавазде Адамяне, и через некоторое время пришло письмо от читателя, в котором говорилось: «До того мне невероятным и фантастическим показался Ваш рассказ об Артавазде Адамяне, что я, уж извините, в Ленинской библиотеке специально просмотрел те фронтовые газеты, на которые Вы ссылались. Действительно, невероятно…».
Газеты «На разгром врага!» и «Красный боец» печатали фотографии Адамяна с подписями под снимками:
«Мы не забудем, не простим. Врагу стократ мы отомстим». «Что сделали фашистские мерзавцы с сержантом Адамяном». На снимке отчетливо были видны выжженная на лбу Адамяна звезда и отрезанные пальцы. Думается, не будет большого литературного криминала, если и здесь приведу кусочек из моей беседы с Артаваздом, с которым встретился у него на Родине, в селе Неркин Кармир Шамшадинского района.
с. 254
Германские фашисты перенимали опыт Геноцида армян от своих турецких учителей
«…Немцы, требуя от меня, попавшего к ним в плен, данных о расположении наших частей и не получив ответа, начали методично и, я бы сказал, со знанием дела, истязать меня. Они словно растягивали «удовольствие». И я тогда подумал: слишком уж точно следовали немцы урокам своих учителей — организаторов Геноцида армян, главарей Османской Турции. Так уже поступали со своими жертвами и турки в пятнадцатом году, они действовали теми же методами. Меня даже не удивило, что у них не где-нибудь там, в гестапо, в тылу, а на фронте была специальная «заготовка»: железный прут со звездой на конце. Накалив его на огне, немец сначала приложил «форму» к правому предплечью. Я молчал. Через некоторое время раскаленная добела звезда была приложена к правой руке. Потом уж — ко лбу. И лишь потом они стали острым ножом отрезать мне пальцы левой руки. Причем они заставляли меня непременно смотреть на процесс пытки. Стоило мне только отвернуться, как следовал удар по лицу. В одном я видел свое спасение — в смерти. Но судьба распорядилась иначе…».
Сержант Адамян выжил. Он потерял сознание от шока. Но в какой-то миг дознание прояснилось так, словно ничего и не происходило в той страшной землянке, наполненной запахом горелого человеческого мяса. Вбежал солдат и что-то бросил по-немецки, едва переводя дыхание. Немцы выбежали на улицу, позабыв о пленном, который для них был уже мертвецом. Может, поэтому они на миг и позабыли о нем. Но этого мига было достаточно, чтобы истекающий кровью человек схватил автомат, оставленный в землянке. И не только автомат, но и гранаты.
с. 255
Боевое братство скрепляется не медалями
Да, выжили и Рафик Джагарян, и Артавазд Адамян. Они не знают друг друга. Разве что встретились на страницах моей книги. Но их объединяет не только то, что они почти сверстники, что оба были сержантами, что обоих представили к званию Героя Советского Союза, и в обоих случаях представления затерялись на военных дорогах (о том, что бумаги не дошли до цели, говорит тот факт, что за те конкретные свои подвиги они вообще ничего не получили, даже медали). Фронтовиков объединяет многое. Но вот что касается Рафика и Артавазда — тут прямо особый случай. У обоих уже после войны родилось по пятеро детей. И сейчас уже не счесть внуков. Целое богатство. Детьми богато государство. А ведь призадумаешься — так тонка была нить жизни обоих героев, что могла оборваться в любую минуту. Повезло. Не оборвалась. А теперь десять сыновей и дочерей. Около тридцати внуков. Вот уже и правнуки пошли.
Целый народ, огромная страна выстояли, выжили ценой жизни миллионов соотечественников. Между живыми и мертвыми, между оборванными и уцелевшими нитями — память и долг новых поколений. А память и долг реализуются прежде всего в готовности защитить Родину. Прогнать с родной земли врага, который оскверняет могилы отцов и дедов.