Часть 2 книги В.Я. Глухарева “Остаюсь с вами”.

Часть 1 – http://crossroadorg.info/v-glukharev-book-1/

Часть 3 – http://crossroadorg.info/v-glukharev-book-3/

Внизу: 

• ПЕРВЫЙ БОЕВОЙ ВЫЛЕТ
• ТРИНАДЦАТЫЙ
• ПРЕДАТЕЛЬСТВО
• НОВОРОССИЙСКИЙ ДЕСАНТ

Первый боевой вылет

с. 36

Ну, вот и закончились школьные будни. Начинается пора военных действий. Куда-то нас пошлют теперь? Во всяком случае, не в пехоту и не в другие части, как это было в начале 1942 года, когда курсантов, почти закончивших авиационную школу, посылали в пехоту. Хорошо, что нас тогда на фронт
отправили, а вот Лёшу Борисова – разгружать вагоны. Это обидно.

Теперь мы лётчики-штурмовики и у нас на плечах новенькие погоны. Всё, о чём мечтал, сбывается, но не так скоро, как хотелось. Настроение боевое, всем скорее давай машины и на фронт бить немцев! Слишком далеко они зашли на нашу землю, слишком много горя принесли нашему народу. Вот уже и город Новороссийск в их руках.

Приехал к нам на озеро Джангар-гель капитан Михаил Талалаев. Забрал нас, четырнадцать человек, окончивших полный (по боевому времени) курс учёбы и повёз поближе к фронту. Да только не на боевую работу, а на тренировку… И опять начались школьные будни. С утра до вечера полёты, полёты, и ещё раз полёты. Полёты строем, на полигон, по маршруту, в море и снова в обратном порядке. Измучил нас, как говорят, донельзя.

Как сейчас я благодарен ему за все эти мучения! Не будь такой школы, были бы мы все, как слепые котята, и лежали бы где-нибудь вдоль берега Чёрного моря.

Но пришёл и нашим тренировкам конец, теперь-то уж определённо на фронт! Посадили нас на пассажирский самолёт и привезли в Геленджик. Но странно: ни шума боя, ни ракет, никакой суеты на аэродроме. Ничего не понятно, где фронт? По нашему пониманию, фронт – это непрерывная стрельба, бесконечное «ура», штурмовые атаки. А тут как на курорте, не хватает только шума прибоя и большой луны. Только к утру мы начали понимать, что фронт рядом, и люди, проработавшие весь день, имеют право на заслуженный отдых.

Раннее утро. Постепенно пробуждается аэродром. Вот пошли механики к самолётам, за ними потянулись цепочкой вооруженцы, стрелки. Каждый идёт к своему самолёту, каждый занят своим делом. Вдруг откуда-то со стороны послышался шум моторов, неожиданно два истребителя поднялись в воздух и легли курсом на море. Трудовой день начался.

Доложили командиру о своём прибытии и желании хоть сейчас идти в бой. Подполковник Гурбий улыбнулся и распределил всех по эскадрильям, познакомив каждого с командиром эскадрильи. Сказал: «Повоевать ещё успеете, нам нужны прежде всего боевые и очень хорошо подготовленные лётчики. Идите и поучитесь у тех, кто сейчас летает на передовую. И вам туда придётся летать в ближайшее время. А моё вам пожелание – летать как можно больше».

Я достался капитану Данилову, командиру третьей авиаэскадрильи восьмого гвардейского штурмового авиаполка, чем был весьма доволен. За сутолокой утра не заметили, как вырулили на старт шесть ИЛов. Очень интересно, ведь это впервые на моих глазах уходят в бой теперь уже мои боевые товарищи, с которыми мне возможно придётся летать.

Пошла на взлёт первая машина, тяжело разбегаясь на первых метрах старта, потом, приподняв хвост, побежала как будто легче. И вот с невероятным гулом проскакивает одна, за ней вторая, третья… Мимо нас с шумом и рёвом поднимается шестерка в воздух. За ней как-то почти нелепо после взлёта ИЛов поднимается четвёрка ЛАГГов. Они, не  пробежав даже половины аэродрома, как бы отскакивают от его поверхности, тут же убирают шасси под фюзеляж и уходят в ясную лазурь неба догонять своих товарищей, чья жизнь зависит от их умения вести бой.

Как тянется время! Прошло только полтора часа. Но вот над горизонтом показались самолёты – это наши, говорят механики, а им верить можно. Но почему-то идут четыре ИЛа и три ЛАГГа. Заходят на посадку, садятся, заруливают к своим стоянкам, и мы идём узнать – где остальные.

Два ИЛа сбиты во время атаки на корабли зенитной артиллерией, и в воздушном бою погиб один ЛАГГ. Первый боевой вылет на моих глазах и первые потери. Тяжёлое впечатление. Оказывается, воевать – это не на полигон летать, где всё ясно от начала и до конца. Оказывается, на войне не всё ясно, даже когда имеешь точное задание. Всё может измениться в воздухе, пока идёшь к цели.

Проходит неделя, другая, о нас как будто забыли. Надоедать вопросами неудобно, когда все заняты делом, да и с самолётами не густо – не хватает и более опытным лётчикам. Мы полны решимости драться до последнего патрона, но ведь этого мало, надо ещё иметь, на чём драться, и на чём возить эти самые
патроны.

О радость! Наконец к нам пригнали прямо с завода восемь совсем новеньких машин! Это были красавцы, окрашенные специально для моря в шаровый цвет. Ну уж теперь надо добиваться своего, а то проморгаешь и опять останешься «безлошадным». Иду к командиру с твердым намерением добиться машины. Навстречу выходит капитан Данилов, и очевидно читая решимость на моём лице, говорит: «Знаю, хорошо, если завтра будет задание – полетишь! Но предварительно с тобой сейчас потренируются». Опять тренировки, когда же им будет конец!!!

Взлетаем на учебном самолёте, делаем одну посадку, ещё, ещё. После этого полетали в паре с другими самолётами, как будто всё в порядке. Что же, возможно завтра будет моё первое боевое крещение в воздухе. Какое оно будет?

Что лётчику нужно для полёта? Шлемофон, перчатки, планшет, обязательно планшет большой на длинном ремне и в нём карта, на которой нанесён твой маршрут туда и обратно. Туда долетают почти все лётчики, обратно возвращаются не все, хотя у каждого есть планшет и карта с обратным маршрутом. Они, выполнив свой долг перед Родиной, остаются там, в море. Таков закон войны, беспощадный и жестокий. Раннее утро, горизонт покрыт дымкой и невозможно понять, где кончается море и начинается небо. Тихо, вода спокойная. В такую погоду хочется идти к морю, раздеться и прыгнуть с ближайшей скалы в эту манящую синь, как в объятья родной матери.

Но некогда. Получен приказ на вылет, идём шестеркой под прикрытием четырёх ЛАГГов. Ведущий – капитан Данилов, за ним лейтенант Игнатьев, следом иду я. Для меня личное задание: ни в коем случае не терять впереди идущий самолёт. Повторять все его эволюции: он в пикирование и я за ним, он открывает огонь и я должен делать то же, он бомбит, и я обязан сбросить бомбы. Но куда бросать? Этого мне никто не говорил. Очевидно, командир думает, что я не разберу – где волны, а где корабли? Шалишь! Мне и самому приходилось плавать, так что корабль я увижу!

Взлетели, собрались строем, и пошли в море. Цепко держусь за Игнатьева, впереди вижу Данилова, что сзади меня в тот момент не интересовало, главное не потерять из виду своих. Не успел опомниться, а высота тысяча пятьсот метров. Ни берега не видно, ни кораблей. Только успокоился, солнце повернуло в спину, не успел заметить как развернулись. Смотрю, капитан Данилов резко стал бросать машину из стороны в сторону, Игнатьев тоже – волнуются, очевидно. Прыгают то туда, то сюда, я так за ними не угонюсь! Вдруг Данилов, а за ним и Игнатьев куда-то провалились. Скорее догнать! Бросаю машину в пикирование и вижу, как они стреляют. Ясно виден от пушек огонь. Но что они делают? Стреляют по чистому морю! Хорошо, нажму и я на гашетки разок. Только дал очередь, а у них бомбы полетели. Бросаю и я свои бомбы. Вот и вода, надо выводить машину из пикирования, а Данилова и Игнатьева нет. Куда они скрылись? Вывел машину, пригляделся, а до воды ещё ой-ой-ой, метров шестьсот! Надо ещё пикировать, так меня учили: выход из атаки и уход от цели только на бреющем полёте. Вот незадача: и высота большая, и никого нет. Куда лететь? Спокойно, сосредоточься!.. Я летел от аэродрома, и солнце у меня было слева, потом стало сзади. Значит мне надо лететь так, что бы солнце было впереди, а потом справа. Так, понятно, а сколько времени ты летел? Забыл ты, братец, что у тебя есть чудесный компас и часы на приборной доске, и планшет большой с длинными ремнями, и что ты находишься в бою, где потерять товарища смертельно как для тебя, так и для него. Вдруг, откуда ни возьмись, со мной рядом летит ЛАГГ и машет мне крылом: «Давай за мной!» Это хорошо, значит, товарищ выручает. Пошли вместе, смотрю – весь строй летит, пришлось становиться в хвост. Не успел опомниться, уже вижу наш берег. Подходим ближе – вот и наш аэродром, всё на своих местах. Да, достанется мне за мои выкрутасы, долго буду помнить. Садимся, всё нормально. Первым поздравляет механик: «С днём рождения, товарищ командир! Жив, здоров, ну, и на том спасибо. Странно, и машина цела, и нет ни одной пробоины. Где же ты был? Посмотри что делается у Данилова и Игнатьева! Их машины нужно неделю латать!»

Подходит командир. Думаю: пропала моя головушка! А он поздравляет, жмёт руку, говорит: «Молодец! Стрелял вовремя, даже бомбы сбросил. Вот из атаки выскочил рано, да это не беда, со временем привыкнешь. У других бывает похуже – с бомбами домой приходят и сами не знают, где были».

А я тоже не знаю, где был!

Словом, всё хорошо сложилось в этом полёте. А что цели не увидел – это, говорят, для первого раза не беда. Хорошо, что живой и здоровый, хорошо что строй нашёл!

Проходит второй, третий полёт. Теперь от строя никуда, да ещё стрелка дали – большая поддержка, есть с кем поговорить, посоветоваться. А цели до сих пор не вижу. Признаться совестно – засмеют. Стреляю, бросаю бомбы сам не знаю куда. Говорят, неплохо получается, даже самолет привёл с небольшими пробоинами. Но где же эти корабли?

Ещё полёт. Смотри, куда пикируешь, смотри внимательно, не море ведь бомбим! Ага, вижу что-то лишнее на воде, какие-то чёрточки вроде спичек разбросаны. Так это и есть цель, тот самый противник, которого мы должны уничтожить! Как же попасть такой большой бомбой в такую маленькую цель? Подхожу ближе. Да, это корабли, теперь ясно видно! За каждой чёрточкой тянется белый бурун. Теперь пикирую, не выпускаю из перекрестья, хватит по морю стрелять. Бью по цели! В этот момент становлюсь спокойным, хладнокровно нажимаю на гашетки пушек и пулемётов, прекрасно вижу трассы своего огня. Нажимаю кнопку ракетных снарядов, и они со свистом срываются из-под плоскости, оставляя белый след. Вот и высота определилась, и корабли стали похожими на корабли. Нажимаю левую кнопку – и бомбы пошли одна за другой.

Может быть в этот раз я и не попал, зато теперь вижу куда стреляю. Значит, в этот раз слетал не зря. Я видел цель!

Мы прибыли в Геленджик из школы, после того, как на Малой земле Мысхако был высажен морской десант, и фактически она, Малая земля, уже существовала.

Наша задача сводилась в основном к тому, чтобы не дать противнику подвозить войска и грузы морем от Керчи до Анапы.

 

Тринадцатый

с. 40

Иногда по просьбе десантников летали на передовую линию. На такие задания ходили обычно старые опытные лётчики. Дело в том, что промахнуться там нельзя, иначе попадёшь по своим. Наши моряки сидят в окопах целыми сутками, ночью регулярно подходят катера, а днём помощь только с воздуха. Тут самое главное не промахнуться, правда, таких курьёзов на моей памяти не было. Но у нас, молодых лётчиков, опыта не хватало. Поэтому нас посылали обстреляться в основном по кораблям и портам. Там если не попадёшь, так небольшая беда, а если попадёшь – это праздник. И такое попадание обязательно фиксировалось фотоаппаратами и отмечалось особо.

Но это не значит, что нам не приходилось крепко воевать. Были такие полёты как на Керчь, Тамань, Коса Чушка, Сенная, да и в самой Анапе огня было достаточно. Очень сложно было летать над Керченским проливом. Только на одной Косе Чушке по данным аэрофоторазведки стояло четырнадцать батарей противника четырёхорудийного состава. Это не считая малого калибра, от которого в основном и были самые большие потери. И вот в таком море огня приходилось летать по три захода на цель. Так называемая атака «розочка». Удар по цели с прямой в сторону Керчи, потом левый разворот с набором высоты и снова атака, но уже вдоль всего пролива. И опять левый разворот так же с набором высоты, и опять в сторону города Керчь, и ещё удар
с последующим выходом на бреющем домой. Правда, таких вылетов было немного, и были они мало эффективные ввиду большого пребывания над целью, серии разворотов, потери скорости и высоты.

Мы попадали под огонь эрликонов. Эрликон – двадцатимиллиметровая автоматическая пушка– состоит из четырёх стволов, скорострельность её очень большая, снаряды в основном осколочно-зажигательные. Осколки очень мелкие и их много. При попадании такого снаряда в фюзеляж самолёта
осколки перебивают троса управления и машина выходит из строя. Но и это ещё не беда. Беда была в том, что первый удар по врагу был мощный, а последующие были не удары, а так, полёты в большом огне с наименьшим эффектом. Лётчик, отвлекаясь на огонь с земли, терял основную цель и заходил на ту, которая попадала в поле зрения. Но со временем научились справляться и с этой задачей. В последствии, проанализировав полёты, не дававшие желательных результатов, мы решили атаковать цель с одного захода, но с наибольшим огнём. И, как показало время, это был правильный выбор. Меньше потерь над целью и больше потопленных кораблей.

Но вот что я вам скажу: если в чём-то не везёт, то по-крупному.

Стоило только проболеть три-четыре дня и готово: твою машину водит другой лётчик, а ты ждёшь своей очереди. Что же поделать, всем летать нужно.

Во время моей болезни пригнали самолёт. Мотор на месте, есть даже плоскости и хвост. Есть винт и пушки с пулемётами. Нет только кабины для  стрелка. Короче говоря, нормальная боевая машина, и стоит она без дела. А время было жаркое – наши лётчики стали делать по несколько вылетов на Мысхако.

Правда она имела такой неказистый вид, что подойти к ней было как-то не совсем удобно. Но и это всё ерунда. Был у неё номер, нарисованный какой-то яркой ядовитой краской. Вот этот-то номер, скорее всего и отпугивал лётный состав от машины. Что скрывать, лётчики и сейчас народ немного суеверный, а во время войны тем более: что ни лётчик, то свои предрассудки.

Номер на машине был тринадцать!

Походил я около этой самой тринадцатой, забрался в кабину. Как будто всё на месте. Есть даже передатчик (что в то время было роскошью). Запустил двигатель, опробовал его, вроде всё в порядке. А, чем чёрт не шутит, пойду к командиру, авось отдаст мне эту тринадцатую, а там видно будет.

Пришёл и издалека начал забрасывать удочку, что, дескать, неплохо бы полетать, да вот где машину взять? А Данилов, недолго думая, говорит:

– Хочешь летать? Бери тринадцатую, доведи её до хорошего состояния и пожалуйста, твоя машина на веки вечные. Претендентов на неё мало найдётся.

Вначале я думал, что он шутит. А он мне:

– Ну, берёшь? Сейчас и механика найдём. Бери, а то другой желающий найдётся.

– А, была не была, беру!

Нашёлся и механик – техник-лейтенант Костя Смирнов. Хороший грамотный механик, а тоже с предрассудками:

–Тринадцать… Надо подумать…

И другой номер написать нельзя, ей этот номер присвоил завод и стоит он во всех документах…

Подошли мы с ним к машине, почесали в затылках и решили посмотреть в документах. Достали формуляры, раскрыли, и – о радость!
Мотор на ней стоит новый, форсированный, да и сама машина вышла с завода чуть больше года. Да ведь она совсем новая и вдобавок цельнометаллическая! Вот только краска подвела, и где её так красили, а главное, чем?!

– Ничего, Костя, живём! Молчи только, а то и этого коня отберут. Нюх у нашего начальства на хорошие машины острый.

Решили: молчим. Для начала пошли добывать краску, хоть какую-нибудь, чтобы привести самолёт в божеский вид. Искали, искали, нашли краску  чёрную и голубую.

Как хочешь, так и крась. Хочешь всю голубую, хочешь всю чёрную, а хочешь пополам крась! В общем, как вздумается, крась, ругать некому. Решили покрасить черный верх и голубой низ. Строго, изящно, красиво. Номер же оставить белый, как у всех машин. Засучили рукава и покрасили в один день.

Заодно поменяли РС-овские балки на РОФСы [2]. Стрелять, так стрелять! РОФС весит сорок восемь килограмм, а РС – восемь. Да и стрелка у меня не будет, а это лишние почти двести килограммов. Сам стрелок, его боевое оружие – пулемёт с турелью, да запас патрон к нему. Ну-ка рассчитай. Так и получается, что все двести. Зато РОФС как стрельнёт – держись!

Кто и когда завёз эти РОФСы, я не помню, но только ставить их было не куда. Плоскость у ИЛ-2 была деревянная, и балки для РОФСов ставить на них побаивались, к тому же получалась большая перегрузка. А у меня всё подошло как надо. И РО-ФСов на складе было очень много, только бери.

– – –

2 РС – реактивный снаряд, РОФС – реактивный осколочно-фугасный снаряд.

 

Работу закончили, решили облетать наше детище. Запросил разрешение и пошёл на взлёт. Попробовал на ней все развороты и горки, и пикирование. Отличная машина, прямо как истребитель! Но только не болтай, а то отберут машину, останешься опять безлошадным.

В это время начались настоящие бои на Мысхако. Мы видели, как надвигается что-то грозное. Катера стали даже днём ходить на Малую землю. Линия фронта менялась почти каждый час то в одну, то в другую сторону.

Вот и первый вылет на тринадцатой на Малую землю, обработать передний край. Вырулили на старт, моторы выключили, ждём последних указаний.

Вдруг видим – катится шариком с командного пункта полка начальник штаба майор Ныч (а он действительно был как шарик, маленький и кругленький).

– Карты у всех есть?
– Есть!
– Уточнить обстановку и быстро давайте, моряки ждут. На всякий случай будут давать ракеты в сторону противника. Всё понятно?
– Всё!
– Запускай, поехали!

Первый подвох со стороны чёртовой дюжины. У всех моторы запущены, а моя молчит, как мёртвая, хоть бы чихнула! Ждать меня не стали, взлетели пятёркой и пошли. А я, как проклятый, с Костей никак не можем запустить мотор. Вот тебе и тринадцатая. Нежданно-негаданно заревел мотор! Не прогрев его как следует, даже не закрыв колпак кабины, иду скорее на взлёт, может быть догоню своих, лететь-то недалеко. Вот и Малая земля, и наши самолёты летают вовсю, только пыль летит. После бомбового удара отлично виден передний край, и карта не нужна. Но что делать мне? Сейчас будут атаковать до бреющего, а у меня бомбы, подорвёшь своих. Решаю пойти дальше и сбросить бомбы на другую цель, а потом заняться штурмовкой как все. Целей – сколько хочешь, это вам не в море. Увидел какие-то машины, зашёл, отбомбился, а когда выходил из атаки, увидел батарею противника.
Вот где пригодятся РОФСы! Захожу во вторую атаку, нашёл цель. Немцы, видя такое дело, дали ходу от орудий. Взял в перекрестие цель, чуть поднял повыше и нажал кнопку. Вот это да!!! Если после каждого снаряда так будет чувствовать себя машина, то её надолго не хватит. Меня подбросило в кабине, стало страшно нажимать второй раз на кнопку. Да, действительно, это не РС. Там только свист слышишь, а здесь ударило, так ударило. Страшно, может снять эти балки и поставить для РС и летать, как все летают?

Вышел из атаки, а наши уже идут домой, отработались. Опять я один, как неприкаянный. (Вот оно число тринадцать!) У меня осталось ещё много патронов и три РОФСа, не вести же их домой. Была, не была, зайду ещё раз! Истребителей противника нет, можно спокойно отработать атаку. Захожу вдоль дороги, которая является линией фронта, и с небольшим принижением нажимаю на пушки и пулемёты. Высота всё меньше и меньше, пора на РО-
ФСы приниматься. Страшно. Щёлк, щёлк, щёлк. Не летят мои РОФСы. Странно, неужели пиропатроны подвели?

Пролетаю низко над окопами, вижу, как мне матросы бескозырками машут. Домой, ребята, лечу домой.

Над морем думаю: дай ещё разок над водой бабахну. Щёлк – и волосы дыбом. Ясно услышал свист пролетевшего рядом снаряда. Щёлк и снова снаряд пролетел рядом. И ещё, ещё. Неужели по одинокому самолёту бьют из тяжёлой артиллерии? Так не бывает.

Захожу на посадку. Представляю, какой у меня был вид, когда всё открылось. А дело было так. Когда в спешке с Костей мы запускали мотор, очевидно задели прибор сбрасывания РОФСов и переключили его на залп, вместо сбрасывания по одному. Поэтому и в глазах потемнело, когда четыре РОФСа полетели сразу. Ими и с Катюш залпом не стреляют. И насчёт тяжёлой артиллерии всё прояснилось. Я нажимал кнопку, да не ту, что сбрасывает РОФСы, а кнопку передатчика, они были рядом. И когда отпускал, в наушниках слышал свист. Всё оказалось очень простым в спокойной обстановке, но в бою совсем другое дело, всё может почудиться. Вот как важно знать материальную часть самолёта. Да не просто так, а назубок!

Однако, выдержала первые испытания моя голубушка. Точка, теперь никому её не отдам, моя! Работы очень много, что не день, два-три вылета и большей частью на Малую землю. То поддержать морскую пехоту, то подавить артбатарею, которая мешает продвижению наших войск, то просто уничтожить скопление противника. Не успевает сесть одна группа, а уж для другой готово задание. Приятно летать, когда на твоих глазах меняется линия фронта, всё шире и шире разворачивается плацдарм. Всё ближе и ближе эта линия подходит к Новороссийску.

 

Предательство

с. 46

Сколько раз мне приходилось слышать от товарищей шутки по поводу тринадцатого номера моего самолёта! Не помню ни дня, когда бы обходилось без подначки от однополчан восьмого штурмового авиаполка. А я спокойно летал на своей боевой подруге, правда, иногда нам здорово доставалось. Да что
же поделаешь? Война не смотрит, кто и на каком номере летает, зазевался немного – расплата на месте. Ушёл – твое счастье, а если чуть замешкался – пропал. Вычеркнут твой номер, да и тебя самого из списка живых, а домой пошлют две строчки: «Пал смертью храбрых».

Я хорошо запомнил тот полёт, после которого мне пришлось расстаться со своей красавицей.

Задание было не ахти какое серьёзное. Прямо надо сказать – рядовое задание. А неприятностей оно принесло больше, чем положено.

Должны мы были слетать на разведку в район посёлка Сенной, что находится недалеко от Тамани и Азовского моря, и ударить по кораблям противника, если они там есть. Полёт был организован без предварительной разведки. Если там нет вражеских кораблей, посмотрим, что делается в Тамани. Там уж наверняка что-нибудь да есть. Произведём штурмовку с одного захода – и домой.

Задачу мы должны были выполнить в составе шестёрки под прикрытием четырех ЛаГГ-3. Всё просто и ясно. Ведущий – капитан Вышебабин. Заместитель – старший лейтенант Морозов, дальше иду я, а за мной – три молодых лётчика, недавно прибывших к нам в часть.

В случае отказа рации было условлено, что подбитый самолёт уходит под строй. Следующий за тобой становится ведущим. Этот неписаный закон сохранился до конца войны.

Вылетели. Идём строем, всё хорошо, истребителей противника нет, всё спокойно. Подошли к Сенному, противник начал вести заградительный огонь. В самом порту и на подходе к нему никакого порядочного «объекта» не было видно.

Вдруг Вышебабин покачал крылом и уходит под строй – он подбит. Тут же за ним таким же манёвром уходит под строй и Морозов. Именно под строй, а не в разворот.

Остаюсь за ведущего я. Помню приказ: если в Сенном нет подходящей цели, то нужно лететь на Тамань. Прибавляю скорость и с манёвром ухожу из зоны огня, зная твердо, что за мной идут ещё трое. Во время противозенитного манёвра самолёты не держат плотный строй. Стрелка сзади у меня нет, и подсказать, что делается за хвостом, некому.

Пока иду с набором высоты, вот и Тамань. В порту кораблей хоть отбавляй, правда, крупных не было, но были баржи, тральщики и сторожевые катера. Опять начался огонь, теперь уже из Тамани, а потом и из Керчи. Иду упорно к цели. Стреляют так, что становится страшно.
Почему-то все трассы летят в меня.
Временами, возможно, чтобы не видеть этого или просто от страха (ведь каждому человеку бывает страшно), закрываю глаза. Не выдержав такого вражеского напора, бросаю машину в пикирование, хоть и знаю, что рано, маловат угол, долго придётся пробыть под огнём. Нажимаю гашетки и уж безо всякого прицела стреляю по всему порту, куда попадёт. РОФСы мои сработали прекрасно.

Вот и первое попадание в правую плоскость моего самолёта, за ним ещё и ещё. До воды далеко, и бросать бомбы рано. Мотор ревёт на предельных оборотах. Скорость – триста шестьдесят, а мне всё кажется, что стою на месте. Отказал левый пулемёт, не выдержал такой нагрузки. Хорошо слышны разрывы снарядов, задевших самолёт, попадания следуют одно за другим. Наконец вижу цель. Вдоль причала стоят несколько барж и два тральщика. Нажимаю на сбрасыватель бомб и, облегчённый, вывожу машину над крышами домов. Теперь осталось только проскочить город, а там и Чёрное море, оно спасёт: там стрелять будет некому. Не успел опомниться, как передо мной аэродром. Немецкие истребители выруливают на старт. Не отдавая отчёта в своих действиях, нажимаю на пушки и с огнём проскакиваю весь этот аэродром. И вот тут-то по мне прошла первая прицельная очередь «мессера». Удар был очень хорош. Очередь прошла по правой плоскости, всадила по кабине, и несколько снарядов зацепили левый блок мотора. Мотор запарил. Давление масла стало падать, а до дома ещё далеко.

Ладно, зенитки перестали стрелять, можно и разобраться, что творится в воздухе. А в воздухе вот что: надо мной два «мессера», ещё два догоняют. Впоследствии я увидел, что их было шесть. Оказался я один, без стрелка, и машина вдобавок светится, как решето, да и силы у двигателя на исходе. Положение, прямо надо сказать, незавидное. Но если самолёт ещё держится в воздухе, значит, можно лететь, а это, в свою очередь, значит, что меньше
идти пешком до дома. Если, конечно, будет кому идти.

Истребители, обнаглев, встали надо мной в круг и поочередно заходят в атаку, как на тренировочном полигоне. Интуитивно ухожу от следующей очереди. Используя все свои умения, увожу самолёт из-под огня ближе к морю. Высота ничтожно мала, а очереди сыплются как из рога изобилия.

Вижу Анапу. Правда, Анапа ещё в руках немцев, но близко к линии фронта. И в это время два немец- ких истребителя заходят почти в лобовую атаку. Теперь мне наверняка не уйти. Как-никак восемь истребителей на одного — это многовато.

Каково же было моё удивление, когда в этих двух истребителях я опознал наши ЛаГГи. Они летали на разведку и увидели такую картину в воздухе: шесть «мессеров» гоняют штурмовик номер тринадцать, как кошки мышку. Немцы, увлечённые боем, просто не заметили их. А когда заметили, было уже поздно. Один «Мессершмитт» сразу нашёл себе приют в воде, второй с чёрным дымом отвалил в сторону Тамани. Остальные просто дали ходу к дому. Может быть, у них кончился боезапас, а скорее всего, просто дали дёру, тем более что одного не смогли сбить, а потеряли двоих.

Что же, от истребителей я вроде спасён, а вот самолёт лететь не хочет. Перебираю в памяти все возможные варианты, как хотя бы немного продлить жизнь двигателя. Воды нет, масло кипит, мотор работает с каким-то скрипом. Решил дать немного форсажа. Стало лучше, вроде бы и скорость прибавляется. Ещё немного, совсем немного, а там Малая земля, там свои.

Мотор будто понимает моё положение – тянет, хоть и паршивенько, но всё же тянет. Подлетаю к бухте, не падает мой самолёт – летит. А что, если попробовать перелететь Цемесскую бухту? Ширина её – около восьми километров. Если сдаст мотор в полёте, я выплыву к своим на Малую землю. Ну а если перелечу, тогда я почти дома.

Чёрт возьми, стоит рискнуть! Не должен же я пойти на дно, как утюг. Во-первых, я умею плавать, а во-вторых, на мне спасательный жилет. Рискнём! Высота – метра три, кабину открыл на всякий случай, прибавил ещё форсажа. Лечу. Впереди берег далеко, а сзади – близко. Вот, кажется, до берегов равное расстояние. Потом берег за моей спиной стал уходить всё дальше, мой же, желанный, приближается. Остаётся с полкилометра до берега, начинаю слегка разворачивать машину в сторону дома. Крен я дать не могу: нет скорости, так блинчиком, блинчиком и развернулся. Теперь уж самолёт бросать – просто преступление. Ведь он меня вывез из таких переделок, что и вспомнить страшно.

Прибавляю форсаж до полного и наскрёбываю потихоньку высоту. Набрал метров тридцать, аэродром слева, захожу на посадку. В воздушной системе воздуха ноль. Значит, придётся садиться на пузо, шасси выпустить нечем. А чем чёрт не шутит! Рычаг шасси вперёд на выпуск. Знаете, так везёт очень редко! Может быть, немного осталось где-то давления, может быть, ввиду малой скорости и собственного веса, шасси вышли и встали на замки.

Я ясно слышал два удара. Передо мной площадка, можно убирать газ.

Только потянул сектор форсажа на себя, как мотор со скрежетом и свистом остановился. Всё – заклинило. Машина катится по аэродрому к своей стоянке, докатилась и встала. Только я встать не могу. Силы мои кончились. Руки дрожат, не могу даже расстегнуть грудную перемычку от парашюта. Вижу, бегут механики, а мне почему-то хочется плакать. Не знаю, от радости или от того, что не выдержали нервы.

У самолёта, у моего хорошего самолёта такой жалкий вид! Стоит понурый, под мотором лужа горячего масла, всё хвостовое оперение превращено буквально в лохмотья, на фюзеляже и плоскостях нет, как говорится, живого места. И это всё произошло за один час боя. Конечно, летать на таком самолёте нельзя, да и починить его уже невозможно.

И вот в это время, когда мы стояли и смотрели друг на друга, на КП полка докладывали командованию мои «напарники» – ведущий и его
заместитель:

– Цели в порту Сенного нет, а тринадцатый сбит, упал в море.

Выходит, что меня бросили в воздухе мои же товарищи. Значит, испугались идти на Тамань, не выполнили приказ. Так где же они были? Где отсиделись? Куда дели весь боекомплект? Ведь прилетели они на базу пустые.

В наказание Вышебабину и Морозову пришлось вечером вместо штурвала взять в руки винтовки и смотреть из окопов Малой земли на наши самолёты и на нашу боевую работу.

Дальнейшая судьба их мне неизвестна, но, скорее всего, она была незавидной.

Новороссийский десант

с. 50

10 сентября 1943 года начался штурм Новороссийска. Долго ждали этого момента, готовились к этому ответственному дню все рода войск.

На аэродром было завезено столько разного боезапаса, что летай сколько хочешь. И вот (очевидно, существует закон подлости: бутерброд падает обязательно маслом вниз) поднялся ветер. Ветер, достигающий скорости сорок-пятьдесят километров в час, и это было бы терпимо, если бы он был нам
встречным на взлёте, но он дул попутным курсом. Ясно, что взлететь было просто невозможно и никакого выхода из сложившейся ситуации не было.

Дело в том, что взлететь мы могли только в одном направлении, то есть в сторону бухты, ибо слева горы, справа тоже горы. В сторону Новороссийска можно было бы взлететь с таким ветром, но там тоже горы.

От Новороссийска до Геленджика расстояние небольшое, и мы ясно слышали шум боя. Матросы и солдаты шли в этот бой с одной мыслью – победить, а мы, лётчики Чёрного моря, не могли им помочь. Обидно, до слёз обидно, но что можно было сделать? Все ходили понурые и злые, на взлётную полосу не хотелось даже смотреть, там только ветер и пыль. Несмотря на то, что аэродром наш был весьма ограничен по размерам, Геленджикская бухта просматривалась с трудом, а взлетать нужно только туда. Да, обидно.

По данным синоптиков, этот злосчастный ветер будет дуть в лучшем случае до вечера. Если до вечера не утихнет, то будет дуть трое суток. Если на третьи сутки не утихнет, то жди ещё трое суток.

Таков ветер бора. Много бед он причинил в своё время: достигал такой силы, что выбрасывал корабли на берег. Был случай, когда этот ветер разбросал загруженные вагоны. Вот тут и подумай, что делать.

На аэродроме был единственный крытый ангар. Находился он недалеко от командного пункта полка. Самолёты туда никто и никогда не загонял, и технический состав приспособил этот ангар для своих нужд. Поставили там кое-какие верстаки, немудрёное оборудование и в плохую погоду занимались мелким ремонтом. То колесо перебирают, то какой-либо агрегат чинят. Хоть и не очень уютно, но всё же крыша над головой, а это уже хорошо. Вот в этом-то ангаре и собирался весь личный состав полка.

Люди устали от вынужденного безделья. Время подходит к обеду, а полк не выполнил ни одного полёта. Лётный состав не чувствовал за собой никакой вины, и в то же время мы не знали, как помочь своим боевым товарищам, сражавшимся тут, совсем рядом, в каких-нибудь пятнадцати минутах полёта. Как это сделать, как? Ни один командир не мог дать приказ на вылет в такую погоду, взлёт самолёта с таким ветром равносилен катастрофе.

Люди рвались в бой, но приказ есть приказ, нарушать его не может никто, будь ты хоть десять раз лучший. Лётчики спорили, предлагали фантастические варианты, спорили до хрипоты, курили так, что друг друга не видно было из-за дыма, но что можно было поделать? Приходила официантка много раз, звала на обед, но до обеда ли сейчас?

И вот в самый разгар споров, никем не замеченные, вошли командир дивизии подполковник Гурбий, начальник штаба Ныч, ещё несколько офицеров из штаба и с ними вместе генерал-полковник. Армейский генерал – довольно редкий гость у моряков.

Возможно, мы как-то растерялись, не была дана даже команда «смирно». По существу, не был даже отдан рапорт, так были все удивлены. Все молчали, невольно окружив начальство, в ожидании, что будет дальше. Обведя всех взглядом, генерал-полковник сказал:

– Я – командующий Новороссийским фронтом. Прибыл только что с линии фронта от цемесских заводов. Фамилия моя – Петров, но не в этом дело. Все вы прекрасно знаете, что сейчас делается в городе. Моряки-десантники ведут уличные бои. Две группы десантников находятся в очень тяжёлом положении, им необходимо, прежде всего, доставить воду и патроны. Один десант находится в здании клуба имени Сталина, другой – на вокзале. Причём на вокзале люди сидят на чердаке, внизу – немцы. Есть ли среди вас товарищи, которые хорошо знают город, которые могли бы без ошибки определить эти здания в разрушенном городе и сбросить для десантников самый ценный груз в настоящее время – воду и боеприпасы? Учтите, товарищи, приказа на выполнение этого задания не будет, но матросам нужна ваша помощь. Вы, только вы можете им помочь. Никакого бомбоштурмового удара от вас не требуется, нужно только доставить воду и патроны. Подумайте, прикиньте, может быть, и найдёте какой-нибудь вариант. Я прекрасно знаю, что это почти невыполнимо, но иного выхода я пока не вижу. Очень жаль, что такие плацдармы, добытые большой кровью, снова окажутся у противника, да и жаль матросов. Они верят в нашу помощь и стойко обороняются на этих точках. Ещё раз предупреждаю, нужно всего два летчика, но хорошо знающих город.

Мне приходилось бывать в Новороссийске до сдачи его немцам. В то время я ходил на транспорте «Березина» рядовым матросом, стоял за пулемётом. В свободное время брал увольнительную и бродил без всякой цели по городу. Бывал я и на вокзале, и в клубе имени Сталина, но то был город в полном смысле этого слова. А что там делается сейчас? Город-то весь разрушен. Попробуй в руинах найти то, что требуется. Подумав, я выступил вперёд и доложил о своих познаниях.

Мне задали несколько вопросов, а затем предложили план города мирного времени. Я указал, где что находится. После этого мне предложили найти эти здания на аэросъёмке настоящего времени. Боже мой, что это был за снимок! До сих пор он стоит у меня в глазах, как будто я его видел только вчера.

Это не город, это сплошные руины, нагромождение камней, улицы можно лишь вообразить, почти все дома разрушены. И вот в этих руинах нужно найти то место, где сидят наши моряки и ждут помощи. Тут промахнуться никак нельзя, нужна очень большая точность. Причём все это должно происходить на очень малой высоте, где немцы здорово стреляют, где, наконец, дует сумасшедший ветер бора.

В то время я был молод, но у меня накопился неплохой боевой опыт. Я мог без ошибки опознать корабли противника с воздуха, мог найти любую цель как в море, так и на суше. Но такого задания я не мог ожидать. Беря на себя ответственность за его выполнение, нужно было быть абсолютно уверенным
в себе.

Боевой опыт и мастерство ведения воздушного боя приходят со временем. Это всем ясно, но найти цель и зайти на неё для атаки – ещё не всё. Нужно взлететь и взлететь не в нормальных условиях, что, безусловно, возможно, а взлететь при таком сильном ветре. Вот тут-то и пригодились наши утренние споры до хрипоты. Снова сели за бумагу, и началась всеобщая подготовка к вылету одного самолёта. Предложено было много вариантов, но всё
сводилось к одному – любым способом облегчить самолёт, не допустить ни одного лишнего грамма. Только тогда, может быть, есть смысл рискнуть.

И опять же, полной уверенности не было ни у кого. Выполнение задания будет зависеть только от тебя. От того, сумеешь ли ты подчинить своей воле самолёт весом более пяти тонн. Обдумав всё досконально, учтя все пожелания бывалых лётчиков, я решил рискнуть. Нельзя сбросить со счетов тот факт, что мне в то время было всего лишь двадцать лет. У меня было горячее сердце, была большая ненависть к врагу, но был и здравый рассудок.

Генерал-полковник Петров уехал. У него ещё был целый фронт, которым надо было руководить. У каждого свои дела.

Поговорив с командиром полка, посоветовавшись с инженерами, пришли к выводу: первый полёт произвести на клуб имени Сталина. Во-первых, он находится в самом порту, его легче найти. Во время этого полёта я постараюсь хотя бы немного сориентироваться, где этот вокзал и, если мне удастся произвести первый вылет, после пойду на его. Ещё немного времени есть.

Решено слить горючее, оставить только на полёт туда и обратно. Снять весь боекомплект, оставить по пятьдесят патронов на пулемёт, все снаряды для пушек снять. Воздушного стрелка не брать с собой и снять его пулемёт. Короче говоря, я должен лететь на свой страх и риск. Если вдруг появятся «мессеры», то я – живая мишень. Что ж, может быть, повезёт, и «мессеров» не будет, тогда я спасён.

Механики, вооруженцы, весь технический состав мудрят около моей машины. Да и как не мудрить, нужно подвесить посылки весом по двести килограммов каждая на бомбосбрасыватели, которые совсем не предназначены для этого. Посылки – большие тюки, как торпеды, только немного поменьше. Торпеда цельнометаллическая, она подвешена к самолёту намертво, а посылка мягкая, может развернуться в любое время полёта, куда ей захочется, и тогда получишь добавочное лобовое сопротивление – и конец полёту.

Как же их подвесить? Что ж, голь на выдумки хитра, механики как-то всё подвесили, закрепили, и теперь дело только за мной. Надеваю куртку, парашют и сажусь в кабину. Всё привычно, всё на месте, но, естественно, волнуюсь.

А ветерок-то вроде стал потише (дай Бог!). Механик, мой хороший механик старается помочь чем может, успокаивает меня. Он намного старше, и я ему доверяю и очень благодарен. Что же, я готов. Запускаю двигатель. Мотор прогрет, испробован на всех режимах. Можно и выруливать.

Выруливаю в самый конец аэродрома, дальше некуда: там кусты кизила. Ещё раз опробовал двигатель.

– Ну, бывайте!

Даю мотору полный газ, придерживаю машину на тормозах. Мотор ревёт, но этого мало. Тут же даю полный форсаж двигателю и отпускаю тормоза.

Машина сначала нехотя, затем всё быстрее и быстрее набирает скорость, но этого мало, ах как мало для взлёта. Вижу, как быстро, очень быстро приближается конец аэродрома, за ним дорога, дальше Геленджикская бухта, и туда-то, возможно, полетят остатки того, что сейчас называется боевым самолётом. Мысленно умоляю машину:

– Ну, милая, ну, хорошая, взлети! Ну, взлети же!

Остановиться уже нельзя, всё равно гибель. На какую-то долю секунды мелькает глупейшая мысль: «Зачем всё это, почему именно я? Ведь есть же более опытные лётчики!» Но думать некогда. И вот перед самым краем аэродрома я резко, даже излишне резко тяну ручку управления на себя. Этого делать
нельзя, я это прекрасно знаю, машина может оторваться от земли без скорости и свалиться на крыло или просто упасть. Но в данном случае это был выход из положения, и машина, моя хорошая машина весом более пяти тонн, взлетела. Нет, она ещё не взлетела, она только оторвалась от земли и как бы повисла в воздухе. Теперь необходимо помочь ей удержаться в этом положении. Очень осторожно отдаю ручку понемногу от себя.

Подо мной вода, до неё каких-нибудь полтора-два метра. Мотор не ревёт, он как-то металлически звенит всеми своими частями. Страшно, и в то же время просыпается чувство первой победы. Победы над стихией, над этим сумасбродным ветром. Победы над самим собой: вопреки всем уставам и наставлениям я взлетел!

На малой скорости и на малой высоте в бухте, огороженной кругом горами, где ветер дует, как хочет, машину бросает так, что еле сидишь в кабине, но всё это пустяк по сравнению с тем, что осталось позади.

Вот и Цемесская бухта, дальше виден Новороссийск. Специалист-историк назвал бы такую картину «ясной картой современного боя», но у меня при виде неё почему-то сжимается сердце, хочется кричать:

– Зачем всё это, зачем? Неужели нельзя жить мирно, по-человечески? Кто вас, немцы, просил прийти сюда? Кто будет отвечать за всё поруганное, за города, которые фактически остаются только на карте? За разбитые семьи, за убитых отцов и сыновей? Неужели нельзя жить так, как подобает всему человечеству? Ведь даже звери стараются жить в мире!

Но настроение человека – это одно, а выполнить задание всё же надо.

Подлетаю ближе, сейчас не до настроения. Нужно найти то здание, которое раньше называлось клубом моряков. Вот он, морской порт, вот мол, пробитый в нескольких местах нашими торпедными катерами.

Во время высадки десанта мол был подорван нашими торпедами, в эти-то бреши прошли катера с десантом. Всё хорошо видно. Прекрасно вижу элеватор и холодильник, вернее, то, что от них осталось. Но где же клуб? Думать некогда, самолёт летит, мотор работает, бензин кончается, и нужно быстрее сосредоточиться, вспомнить всё сразу, весь снимок, который мне был показан перед вылетом.

Там, на аэродроме, было всё ясно, здесь же дело другое. Смотрю на весь порт, ищу глазами эту точку, цель всего полёта, и не вижу. Нельзя возвращаться, не выполнив задания, но нельзя и лететь хотя бы лишние пять минут, тогда не долетишь до дома. И, как часто бывает в таких случаях, когда человек отчаивается и думает, что всё пропало, в этот миг сознание проясняется и всё становится на своё место.

Я увидел нужный дом! Этот дом жёлтого цвета, почти не побит (или мне так показалось с воздуха), но вижу, что во дворе кто-то бегает. Захожу на этот двор и с небольшим принижением подлетаю к заветной точке. Вижу, как взлетают разноцветные ракеты. Чёрт возьми, они могут в меня угодить этими ракетами!

Всё идет по плану. Должен быть дом жёлтого цвета — вот он, должен быть двор – вижу и его, должны быть ракеты – вижу и их, значит, всё верно. Почему-то впервые не доверяю электрической технике сбрасывания бомб. Берусь за рукоятку аварийного сбрасывания и резко перевожу её на себя. Самолёт
как бы подпрыгнул, освободившись от непосильной ноши, и рванулся вперёд. Инстинктивно чувствую, что посылки дошли до адресата.

Левый разворот, мотору нормальный режим, и лечу домой как можно скорее. Немцы могли передать своим, что я один и сбить меня можно даже из рогатки. И всё же хочется посмотреть на дело рук своих. Оборачиваюсь, смотрю и осознаю, что оказывается, по мне стреляли почти на всём боевом заходе. Видны дымки от разрывов зенитных снарядов, они чёрные. Видны разрывы от зенитных эрликонов (снарядов), их больше, и они сизые. Это я могу отличить в любое время. Но почему-то я не видел огня во время полёта. Неужели так был занят поиском цели? Возможно, да.

Вот и родной аэродром, захожу на посадку. Теперь самое главное – не разбить машину, мешает очень сильный боковой ветер слева. Но всё в порядке, я выполнил задание, я счастлив! Из глаз потекли слёзы, и мне не было стыдно за них перед своим любимым механиком. Я выдержал испытание!

Выключаю двигатель, механик помогает мне снять парашют. Подходит командир полка и с ним… генерал Петров (когда же он приехал?).

– Товарищ генерал, всё в порядке, ваше задание…

– Знаю, знаю. Уже доложили, всё в порядке. Я знал, что моряк моряка никогда в беде не оставит, на то вы и моряки. Вокзал видел?

– Вокзал? – ах ты, мать честная, на это у меня просто не хватило времени. – Нет, вокзал не видел. Но если он существует, то я его найду, найду во что бы то ни стало. Разрешите ещё раз слетать. Всё равно найду!

– Слетать нужно, товарищ младший лейтенант, нужно. На этот раз полетите втроём, но у каждого своё отдельное задание. Так что втроём полетите только до города, а там… В общем, будьте внимательны, сейчас огня будет побольше, теперь вас немцы будут ждать.

Собираемся втроём: лейтенант Игнатьев, капитан Данилов и я. Начинается обсуждение задания. Данилову будет легче, чем нам: он летит на тот же клуб. Игнатьев – на холодильник.

Значит, холодильник тоже наш. Ну десантники дают шороху, а может быть, это не они, а ребята с Малой земли захватили его и закрепились, а теперь сидят и кукуют без боезапаса.

Тяжеловато им. Но ведь это здорово! Десантники на холодильнике, в клубе и даже на вокзале, почти в центре города. Это же… нет слов, какая победа! Да разве тут усидишь на месте?

Ликования – вещь хорошая, но, братцы, не забывайте, что у нас впереди попутный ветер. Я его уже прошёл, а вот вам каково будет?
Всё, что запомнил о взлёте, конечно, передал своим ребятам: как себя чувствуешь, как держится машина, как действовать в данной ситуации. Главное – быть спокойным и рассчитывать только на свои нервы.

Мне тоже придётся лететь на вокзал. Что поделаешь, дал обещание – выполняй, таков закон флота.

Нужно подумать, как бы проскочить сквозь огонь противника, а он возможен везде, особенно на высоте. Значит, идти нужно только на бреющем полёте, если можно так выразиться, прямо по крышам домов. Нелегко будет проскочить весь город. Особенно сложно у цели, так как я не могу маневрировать самолётом: лечу-то ведь с грузом, потерять его по дороге нельзя. Тогда зачем весь сыр-бор затевать? Нет, так дело не пойдёт. Решаю лететь ближе к горе, на закате там теневая сторона, значит, меня почти не видно будет на этом фоне. Пролетев город, надо будет развернуться на обратный курс и по железнодорожному полотну на бреющем полёте выйти к вокзалу. Так, пожалуй, будет лучше.

После сброса груза смогу маневрировать машиной и проскочить город, затем выйти в море, а там я уже и дома. И ещё одно облегчение для меня: Игнатьев и Данилов будут на высоте двести пятьдесят-триста метров. Значит, частично примут огонь зениток на себя. Всё решено. Выруливаем, а ветер не стихает. Взлёт разрешен, пошли.

На этот раз самолёт оторвался метров за сорок-пятьдесят до конца аэродрома, и взлёт был более спокойным. Собрались в строй и пошли к цели. Никаких разговоров по радио. Эта роскошь сейчас может стоить очень дорого. Все летим без воздушных стрелков и с минимальным боезапасом. И вот опять
Новороссийск.

– Ну, друзья, выручайте!

Игнатьев и Данилов постепенно набирают высоту, я же, наоборот, ухожу к берегу и снижаюсь.

При первых разрывах зениток Игнатьев, смотрю, уходит с левым разворотом, но всё же идёт к цели, даёт Данилову свободнее лететь, не сковывает его строем. А вот и красные цепочки эрликонов потянулись к Данилову. Молодцы, здорово стреляют, прямо завидно. Так хорошо видно зенитные цели, что, если бы не этот груз, зайти бы да дать по ним очередь. Но нельзя.

Проскочили цементный завод. Ничего, пока тихо, вот и угольный причал пролетели, опять тихо, неужели обойдётся? Так бывает очень редко, но всё-таки бывает.

Город остаётся слева. Где этот вокзал? Начинаются сумерки, всё в дыму, почти ничего не видно, тем более с такой высоты.

Всё же опыта у меня ещё маловато. Рассчитал весь полёт вроде бы правильно, а вот о времени, светлом времени я позабыл, упустил это из виду, а ведь это упущение может сыграть со мной очень злую шутку. Ночные полёты мы не проходили, как придётся садиться? Ладно, там видно будет.

Так, вот она, железная дорога, теперь легче. Делаю разворот и ложусь на обратный курс. Но до города почему-то далеко, а так хочется проскочить побыстрее. Немцы, не ожидая такого нахальства с моей стороны, разбегаются в разные стороны. Их много, я их ясно вижу, но стрелять нечем, да и нельзя: есть более важное задание.

Скорость маленькая, сумерки сгущаются прямо на глазах. Наконец окраина города. Ага, вот и мост железный, большой, изогнутый, как коромысло, а вот и вокзал. Делаю небольшой поворот налево и вижу крышу, стену и слуховое окно. Эта картина останется в памяти навсегда.

Важно не промахнуться, нужно положить посылки на крышу вокзала. Хорошо выполнять такое задание в спокойной обстановке, но как положить этот груз на крышу на скорости двести семьдесят километров в час? Миг – и под тобой крыши уже нет. Вот этот миг и нужно поймать!

Опять ракеты, черти, ведь сшибут! Не надо стрелять, я вас хорошо вижу, не надо, я и так весь внимание, я очень устал, предстоит лететь домой, по самолёту наверняка будут стрелять, а мне очень хочется жить!

Рано, рано сбрасывать этот бесценный груз, таким трудом доставленный до точки назначения, но рука потихоньку тянет ручку сбрасывания. Стена вокзала надвигается, как во сне, кроме этого узкого окна ничего не вижу.

– Ну, давай!

Резкий рывок и знакомый подскок самолёта. Теперь, если промахнулся, делу не поможешь. Если дрогнула рука мгновением раньше или позже, посылки будут распечатывать немцы.

Чёрт возьми, стало совсем темно, и я не заметил, как это получилось. Весь город пролетел, и никто по мне не стрелял, а может быть, я просто не видел.

Хорошо Игнатьеву и Данилову! Сейчас они сидят на аэродроме, курят и смеются с механиками. А возможно и… Нет, кажется, всё хорошо, во всяком случае, по радио не слышно, что кто-то подбит.

Наступила ночь, а мне лететь ещё десять минут в лучшем случае. Как же я буду садиться? У нас на аэродроме нет ни одного прожектора. Придётся садиться к соседям, у них есть, но работают ли они? Вот вопрос, а горючего так мало. Жаль, очень жаль, что нас не учили ночным полётам, да и некогда было учиться.

Вот и аэродром, у соседей горит прожектор. Это что, случайность? Или обо мне знают и заботятся? Хочешь или нет, а садиться надо. Есть закон – до луча прожектора самолёт из планирования не выводить, вот и следуй этому закону. Как хорошо, что своя земля мелькает под крылом, как хорошо, что родные колёса крутятся по аэродрому и как хорошо, что тебе мигают зелёным фонариком, приглашая зарулить самолёт на стоянку и выпить боевые, вполне заслуженные сто грамм.

Вот так и был закончен этот обычный боевой день. Посылки попали куда нужно: одна угодила прямо в окно, другая ударилась о стену вокзала, упала рядом, и из-за неё всю ночь шёл бой. Впоследствии её подобрали матросы.

В нашей газете «Черноморский лётчик» была опубликована маленькая заметка, которую я решил привести дословно:

«Моряки получили помощь»
Задание моряки получили очень сложное. С чувством великой ответственности выполнял его гвардии младший лейтенант Глухарёв. Ценный груз сбросил точно в заданное место. Возвращаясь с повторного боевого вылета, младший лейтенант Глухарёв, не имея ночной тренировки, посадил свой самолёт при свете прожектора.