В 2016 году в Санкт-Петербурге издательством “Политехника” была выпущена книга военно-морского летчика, генерал-майора авиации Героя Советского Союза В.И. Минакова (7.2.1921-8.10.2016) “Полёт к неизведанному” (486 стр., 300 экз.) Одна из небольших глав книги посвящена воспоминаниям техника 47 штурмового авиаполка (ШАП) С.Р. Лисенкова, в том числе о командире полка Нельсоне Георгиевиче Степаняне.

Некоторые книги В. И. Минакова –  https://www.livelib.ru/author/336220/top-vasilij-minakov Книга “Полет к неизведанному” была издана к 95-летию Василия Ивановича Минакова и 80-летию Научно-исследовательского управления авиационной морской техники (НИУАМТ) НИЦ (г. Санкт-Петербург) ЦНИИ ВВС Минобороны России.

В 2026 году, соответственно, 105-летие В.И. Минакова и 90-летие НИУАМТ. Перед днём рождения Василия Ивановича 7 февраля ежегодно проводятся конференции, со-организатором которых выступает музей школы №463 имени ГСС В.и, Минакова Выборгского района Санкт-Петербурга. В отношении Нельсона Степаняна этого не происходит, в т.ч. со стороны школы им. Н.Г. Степаняна пос. Лебяжье Ленобласти, как и в отношении Адмирала флота Советского Союза И.С. Исакова со стороны школы его имени в пос. Горный Туапсинского района Краснодарского края.

О С.Р. Лисенкове:

• в книге В.П. Гиляревского – http://allaces.ru/p/people.php?id=6930&ysclid=ml4yswk1qj793920182
• в портале “Память народа” – https://pamyat-naroda.ru/heroes/person-hero92210973/

Благодаря любезному разрешению издательства “Политехника” приводим текст указанного фрагмента книги В.И. Минакова с воспоминаниями С.Р. Лисенкова.

 

ТЕХНАРЬ СЕРГЕЙ ЛИСЕНКОВ И ЕГО СЛАВНЫЙ КОМАНДИР

Книга В.И. Минакова “Полёт к неизведанному” (изд. “Политехника”, 2016 г.)

(стр. 106-119)

В августе 1974 года наш коллектив торжественно проводил уволенного по возрасту в запас ученого, кандидата технических наук подполковника Сергея Родионовича Лисенкова.

В годы Великой Отечественной войны мы с Лисенковым служили в составе ВВС Черноморского флота. В 1943 году наши авиационные полки базировались в Геленджике и вели совместную боевую работу по освобождению Северного Кавказа, Кубани, а затем Крыма от немецких захватчиков.

В мае 1944 года 47-й штурмовой авиационный полк, в котором служил Лисенков, в составе 11-й штурмовой авиационной дивизии убыл на Балтику, где участвовал в боевых действиях до конца войны. В годы войны и после ее окончания (до 1952 года) Лисенков был технарем — так летчики любовно называли техников, механиков самолетов.

Однажды, вспоминая прошлое, я спросил Лисенкова, сколько раз он выпускал свой самолет в полеты?

— Теперь не сосчитать, — ответил он.— Только в годы войны более двухсот раз. В целом, наверное, более двух тысяч. — Помолчав, он добавил: — И всегда испытывал сложные, противоречивые чувства. Была гордость, что твоими руками и руками товарищей в воздух поднята могучая боевая машина. А где-то в глубине души точил червь тревоги и совсем незаметно для окружающих билась мысль: «А все ли ты сделал для благополучного исхода полета?» А на войне экипаж и машину подстерегали еще и другие опасности. Ведь при каждом боевом вылете их встречали вражеские истребители, зенитный огонь. В ожесточенных схватках бывало всякое…

Мне и самому знакомы чувства техника, оставшегося на земле, и свои, когда ты находишься в полете над морем по семь-восемь часов. Когда моторы работают нормально, уверенно выполняешь любую задачу.

За плечами Лисенкова — многие годы безупречной службы, отмеченной орденами, медалями, благодарностями, грамотами, ценными подарками. Его обычно хвалили, ставили в пример, им гордились. И вот этот опытный специалист, которого называли Сергей — золотые руки», распрощался с друзьями, самолетной стоянкой, уехал учиться в Военно-инженерную авиационную академию имени А.Ф. Можайского. После ее окончания он семнадцать лет служил в нашем институте. Стал кандидатом технических наук, старшим научным сотрудником, ученым в области радиотехники. А теперь вот уходил в запас…

Хочется рассказать о нем поподробнее.

Окончил он военно-техническое авиационное училище в Кирове в июне 1941 года, Присвоили Лисенкову, как и всему их выпуску, воинское звание «сержант» — вместо «воентехник второго ранга» — таков был приказ наркома обороны маршала С. К. Тимошенко. Из училища его направили в 40-й бомбардировочный авиационный полк ВВС Черноморского флота. Техник-эксплуатационник Лисенков принял скоростной бомбардировщик СБ, стал его хозяином, готовил и провожал на боевые задания.

В июле—августе 1941 года экипажи полка выполняли бомбоудары по румынским портам Констанца, Сулина без прикрытия своими истребителями. Эскадрильи несли большие потери. С боевого задания не вернулся и экипаж Лисенкова. Он стал «безлошадным» техником — так называли тех, кто не имел самолета.

 

Потом были мытарства в других полках, пока наконец в июне 1942 года его не назначили авиационным механиком во вновь формируемый 47-й штурмовой авиационный полк. Ему доверили самолет Ил-2 командира полка. 47-й ШАП участвовал в боях в составе ВВС Черноморского флота. До мая 1943 года им командовал капитан Федор Никифорович Шкода, затем — по март 1944 года — Герой Советского Союза Федор Николаевич Тургенев. Но особо яркое впечатление произвел на Лисенкова сменивший Тургенева на этом посту Герой Советского Союза (впоследствии дважды Герой Советского Союза) майор Нельсон Георгиевич Степанян, который командовал полком с апреля 1944 года до дня своей гибели 14 декабря 1944 года, участвовал в освобождении Крыма. Нельсона Степаняна автор этих строк знал как истинного патриота нашей Родины.

 

Вот что рассказывает сам Лисенков.

 

«Приказ о сформировании нового 47-го штурмового авиаполка был подписан 9 июня 1942 года. Формирование его поручили капитану Ф.Н. Шкоде. Полк был сформирован в поселке Андреевка Оренбургской области в самые короткие сроки. Кто знаком со сложностью комплектования авиаполка летным составом, различными специалистами, новой материальной частью, тот знает, насколько это трудная и кропотливая работа. Нужно сформировать коллектив, обучить его владению новой материальной частью, освоить ее эксплуатацию, а летному составу — овладеть боевым мастерством. И все это было проделано в исключительно сжатые сроки, всего за два месяца.

В середине августа полк перелетел на берег Черного моря и влился в состав ВВС ЧФ, причем часть полка (его первая эскадрилья) была направлена в самую горячую точку — на Мысхако, и с 1 сентября начала боевые действия по обороне Новороссийского участка фронта. За пять дней жарких боев погибли три экипажа, где командирами были сержант Иван Федорович Водяник, лейтенант Константин Иванович Волков, капитан Леонид Саввич Рядненко. Это первые боевые потери полка. Затем эта и третья эскадрильи, а также командование полка были переданы в распоряжение ВВС Красной Армии, и в первой декаде сентября 1942 года они перелетели на аэродром Нестеровская, а 9 сентября стали действовать на сухопутном театре военных действий под Моздоком. Вторая эскадрилья оставалась на Черном море (в Адлере) для действий по подводным лодкам и кораблям противника. В дальнейшем полк активно участвовал в боевых действиях уже в полном составе. Вначале наносил удары по противнику при обороне Новороссийска и Таманского полуострова, а позже и в их освобождении. Действовал как по живой силе и технике противника, так и по его кораблям и транспортам в портах и на переходах морем, оказывал активную поддержку нашим морским и сухопутным войскам и морским десантам.

После освобождения Кавказа полк участвовал в освобождении Крыма, нанося бомбоштурмовые удары по кораблям и транспортам в портах Керчь, Феодосия, Киик-Атлама и на переходах в море, обеспечивая высадку десантов на Керченском полуострове и в поселке Эльтиген. Завершающими боевыми действиями полка в составе ВВС ЧФ было участие в освобождении Севастополя с аэродрома Саки.

С июня 1944 года и до конца войны полк вел боевые действия на Балтике — участвовал в прорыве оборонительной полосы на Карельском перешейке, уничтожал вражеские корабли в Выборгском и Нарвском заливах. Участвовал в освобождении Нарвы и Таллина, обеспечивал десантные операции КБФ по освобождению островов Бьёркского и Моонзундского архипелагов, наносил удары по кораблям противника в Финском заливе и Балтийском море, в портах Котка, Лиепая, Мемель, Пиллау и на переходах в море.

За время войны полком уничтожено (повреждено): боевых кораблей — 63 (49), транспортов — 23 (27), вспомогательных судов — 54 (40), самолетов в воздухе — 41 (5), танков и бронемашин — 153 (63) и много другой боевой техники противника. Только живой силы полком уничтожено 26 900 человек. Свои потери — 89 экипажей.

За боевые заслуги полку присвоено звание “Феодосийский”, он награжден орденами Красного Знамени и Ушакова. В течение всего периода боевых действий в полку было награждено боевыми орденами и медалями 364 человека, из них 155 человек технического состава. Звание Героя Советского Союза присвоено Б. Н. Воловодову (посмертно за таран вражеского самолета Ю-88), Ю. А. Акаеву, Г. Т. Попову, Е. Г. Удальцову. 20 августа 1944 года командир полка Н. Г. Степанян был представлен к награждению второй медалью “Золотая Звезда”. Она стала его посмертной наградой.

 

Наибольшие успехи были достигнуты полком при Степаняне.

До того, как стать его командиром, Степанян участвовал в боевых действиях при обороне Одессы, а затем на Балтике, защищал осажденный Ленинград. До войны же был летчиком ГВФ. Прибыл в полк уже опытнейшим боевым летчиком, Героем Советского Союза. С его приходом полк получил как бы второе дыхание. Именно под его командованием полк был удостоен звания “Феодосийский” и награжден орденом Красного Знамени. Два Героя — Попов и Акаев — тоже его воспитанники.

Новый командир обратил внимание прежде всего на овладение такими методами бомбометания, как топ-мачтовое и с малых высот, на товарищескую взаимовыручку в бою, на сплоченность коллектива, заботился об улучшении быта личного состава, о его укомплектованности и обучении.

Степанян отличался требовательностью, но при этом всегда оставался доброжелательным и культурным офицером, никогда я не слышал от него грубых окриков, не допускал он унижения подчиненных, в трудное время не давал унывать, в свободные часы его часто можно было видеть участником и инициатором мирных бесед на различные насущные темы, любил пошутить, рассказать или послушать забавный анекдот.

Самолет он водил безукоризненно. Я не специалист по летной подготовке, но когда приходилось лететь с ним, то не мог не заметить, как плавно, без рывков движется самолет. Сидишь и наслаждаешься таким полетом — можно, не расплескав, привезти стакан воды.

Будучи командиром полка, Степанян имел полную возможность летать меньше. Но он стремился в бой даже тогда, когда ему не разрешало командование. Он водил на боевые задания и малые группы — по два—семь самолетов, и большие — по нескольку десятков. Летал как ведущим всех групп, так и ведущим одной из групп, в то время как ведущим всех групп являлся один из его подчиненных. По-моему, этим он выявлял летные и боевые качества своих подчиненных, а иногда и учился сам.

О его стремлении к участию в боевых вылетах говорит такой факт. Однажды он прилетел с боевого задания со снятым шлемофоном (я был его авиамехаником). Я спросил: “Нельсон Георгиевич (он допускал такое обращение), почему вы сняли шлемофон?” Он ответил: “Надоело принимать предостерегающие команды о возвращении с задания, я и снял его”. И добавил: “Я летчик и должен летать!” Я понял, что на это задание он летал без разрешения командования.

Перед боевым вылетом Степанян был всегда в хорошем настроении. Никогда я не слышал от него грубого слова как перед полетом, так и после; иногда поинтересуется настроением, нуждами. Это вызывало глубокое уважение к нему со стороны всего личного состава.

Но таким, как перед последним полетом 14 декабря 1944 года, я его еще никогда не видел. Причина этого мне неизвестна. Я могу только предполагать исходя из знания Степаняна как человека и из просмотренных архивных материалов полка и дивизии. Но о своих догадках я не вправе высказываться публично, ибо их трудно убедительно доказать. При этом я глубоко убежден, что его состояние не было вызвано боязнью за свою жизнь. хотя он, надеюсь, неплохо знал обстановку в Лиепае, куда должен был лететь. У меня сложилось впечатление, что Степанян в этом полете не должен был участвовать и настоял на нем сам.

Такое заключение я делаю из следующих соображений: во-первых, он никогда не искал легких заданий, а стремился вылетать на более ответственные (это вытекает из анализа боевых вылетов с участием Степаняна и из знания его характера ); во-вторых, мне было сообщено заранее; что на самолете, обслуживаемом мною, должен лететь Герой Советского Союза командир эскадрильи капитан Попов, а полетел сам Степанян; в-третьих, в папке с отчетами по боевой работе 11-й ШАД говорится: “Командир дивизии разрешил вести головной полк командиру 47-го ШАП Герою Советского Союза подполковнику Степаняну”. Слово “разрешил” (не “приказал” или “поручил”, а именно “разрешил”) говорит о многом.

Потом я узнал, что во время подготовки летного состава к вылету, которую проводил командир 11-й ШАД подполковник Д. И. Манжосов, Н. Г. Степанян сидел задумавшись, не вступал в разговор. Видимо, обдумывал предстоящий боевой вылет, ведь согласно приказу в этом вылете полк должен был возглавлять его ученик, Герой Советского Союза Юсуп Акаев. Он наверняка верил ему, и Акаев точно выполнил бы приказ. Но Нельсона как командира полка такое серьезное задание очень беспокоило.

Закончив разъяснять задание, Манжосов спросил:

— Все ли понятно? Если что неясно, не скрывайте. Пожалуйста, поделитесь вашими сомнениями или пожеланиями.

Встал Степанян и, обращаясь к комдиву, сказал:

— Дмитрий Иванович, полк поведу я. Это очень сложное и ответственное задание. Я настаиваю.

Комдив не смог переубедить его и согласился.

Степанян пришел к самолету, я доложил о готовности. Он сел в кабину, опробовал все рычаги и рули, затем подозвал меня и спросил:

— Почему коротки педали руля поворота?

Я ответил, что он все время так летал и никогда об этом не говорил. Тут же я заверил, что сейчас быстро удлиню педали, и попросил его выйти из кабины. Он попробовал еще раз и сказал:

— Ничего делать не надо. Просто я, наверное, неудобно сел.

Перед тем как снова подняться в самолет, он потребовал от штурмана эскадрильи капитана А. Г. Румянцева, который должен был лететь с ним в качестве воздушного стрелка, покинуть кабину и сказал при этом:

— Лучше погибнуть одному, чем вдвоем.

Эти слова я запомнил на всю жизнь и понял, что он ценит жизнь подчиненного больше, чем свою.

Выбрав момент, Румянцев всё же незаметно возвратился в кабину, попросив меня не говорить об этом Степаняну. Степанян его, Румянцева, не заметил, потому что тот сел на пол кабины.

Вырулив на старт (механики при рулежке по аэродрому обычно лежат на плоскости и держатся за пушку), Нельсон Георгиевич стал прожигать свечи, дав мотору полные обороты. Самолет при этом немного развернуло. Он опять подозвал меня и спросил:

— Почему не отрегулированы тормоза?

Я объяснил, что тормоза исправны, развернуло же машину из-за того, что одно колесо стоит в небольшой выбоине. При этом Степанян поднялся в своей кабине и, не снимая парашюта, сверху заглянул в кабину стрелка, спросил:

— Румянцева в кабине нет?

Мне пришлось соврать, ибо не хотелось, чтобы он летел без стрелка. Я сказал, что он вышел, и зафиксировал свой пулемет на турели. Степанян снова сел, дал газ, опять опробовал мотор и тормоза. Самолет стоял как вкопанный — тормоза держали хорошо.

Получив разрешение, командир взлетел, следом за ним поднялся весь полк. Но вернуться ему и Румянцеву, как и многим другим экипажам, было не суждено.

Когда сообщили, что Степанян сбит, я не мог поверить и все ждал, все надеялся, что такой талантливый летчик найдет выход даже из безнадежного положения и вернется вместе с Румянцевым, пусть даже без самолета. Но мои ожидания были тщетны. Эту утрату переживал не только я, но и весь личный состав. Многие не скрывали слез, ибо все понимали, какого потеряли человека. Но любимого командира уже не вернешь. Оказалось, что я на земле был для него последним собеседником…

Анализируя архивные документы, видишь, что главной причиной трагедии явилось плохое прикрытие групп штурмовиков истребителями сопровождения. В этом полете кроме Степаняна и Румянцева погибли еще восемь экипажей нашего полка. А всего полк потерял десять самолетов Ил-2.

О боевых подвигах Степаняна хорошо знали труженики тыла. Они передали свои сбережения в фонд обороны и просили построить на них самолет и передать лично ему. Но, к сожалению, не пришлось летать ему на именном самолете. Также не пришлось ему узнать о награждении второй Золотой Звездой. Звание дважды Героя Советского Союза было присвоено 6 марта 1945 года, а наградные документы были поданы за четыре месяца до его гибели…

 

Остановлюсь еще на некоторых моих впечатлениях о Н. Г. Степаняне.

Когда он впервые пришел на самолет, а это было на второй день после его прибытия в часть, я доложил ему как положено. При этом я чувствовал невольную скованность н напряженность, старался обращаться по-уставному, сдержанно. Но своим внимательным отношением он очень быстро разрушил мою скованность. В беседе был мягок, дружелюбен, уважителен. Я как-то сразу проникся уважением к этому человеку. И это уважение в дальнейшем никогда не покидало меня. Наоборот, со временем оно все больше росло.

В короткой беседе с нами — технарями он рассказал о себе, поинтересовался нашими нуждами и заботами. В беседе мы как-то забыли, что перед нами командир полка и еще незнакомый человек. Мы как будто знали его давно. Незаметно разговор перешел на материальную часть. Он спросил о состоянии самолета, его особенностях. Я доложил, что самолет находится в полной боевой готовности, сообщил вариант зарядки вооружения, ресурс самолета и мотора, сказал также, что с технической стороны никаких особенностей нет, а с летной — летающие на нем летчики никаких особенностей не сообщали.

Он быстро осмотрел машину, сел в кабину, проверил педали, опробовал рули, рычаги управления мотором, огляделся и сказал:

— Все хорошо, будем ждать боевого вылета.

В этот же день, то есть на второй день после прибытия в полк, Степанян вылетел ведущим десятки Ил-2 штурмовать быстроходные десантные баржи в порту Судак, предварительно даже не опробовав самолет в воздухе.

Когда он возвратился из полета, я увидел, что он взволнован. Но когда я спросил, как работала материальная часть и какие есть замечания, он сразу переменился в лице, напряженности уже как не бывало, появилась доброжелательная улыбка. Он ответил, что все хорошо, замечаний нет.

И вообще, покидая стоянку после возвращения из полета, при необходимости иногда сделать кому-то замечание он делал это обычно в шутливой форме и с улыбкой. Это действовало сильнее, чем официальный тон, ибо мы все после ухода Степаняна начинали также посмеиваться над неудачником.

Летный состав, на мой взгляд, вначале тоже встретил нового командира сдержанно. Но эта сдержанность быстро рассеялась, как дым, ибо все увидели в нем достойного командира, смелого и боевого летчика, доброжелательного товарища. Я часто наблюдал его непринужденные и откровенные беседы как о боевой работе, так и на личные и отвлеченные темы. Зачастую серьезные разговоры переплетались с шутками и смехом. В таких беседах люди незаметно раскрывались.

С приходом в полк Степаняна личный состав как-то ожил. Не знаю, были ли ужесточены требования к руководящему составу, наверное, в какой-то степени были, ибо стало довольно быстро и заметно изменяться отношение к боевой работе, боевой подготовке. Хотя от этого объем работы зачастую становился больше, благодаря вниманию и заботе о личном составе увеличение нагрузок практически не сказывалось на людях. Думаю, что положительно действовал на всех пример командира.

На мой взгляд, Степанян был требователен, но справедлив, а справедливые требования воспринимаются легко. К тому же свою требовательность он проявлял мягко, в уважительной форме, неважно, был ли это офицер, сержант или рядовой. Он требователен был не в мелочах, а в главном — в повышении боеготовности, в эффективности бомбоштурмовых ударов и в заботе о подчиненных.

В отчете об итогах работы 11-й ШАД за первый квартал 1944 года говорится, что в каждом полку дивизии теоретически подготовлено по одной эскадрилье для топ-мачтового бомбометания. “Практическое сбрасывание бомб, — пишется далее, — начнется в первых числах апреля” (имелось в виду в полигонных условиях).

Степанян же к тому времени в своем полку топ-мачтовое бомбометание применял уже в боевых условиях. В отчете о боевой работе 47-го ШАП за апрель 1944 года говорится: “В операциях, проводимых полком в апреле, летчиками впервые в массовом масштабе начал применяться метод топ-мачтового бомбометания, благодаря чему повысилась эффективность бомбоштурмовых ударов. Только за 4 дня боевой работы (22, 23, 25 и 26 апреля) летчиками 47-го ШАП было потоплено 7 плавединиц различного тоннажа и 5 плавединиц значительно повреждены. При этом следует учесть то, что условий для практического освоения этого метода в полигонных условиях почти не было, ибо полк с 13 по 19 апреля перебазировался с Кавказа в Крым”…

Благодаря тщательно продуманной организации бомбоштурмовых ударов полк, несмотря на сильное противодействие со стороны зенитных средств и истребителей противника, в апреле имел сравнительно небольшие потери (всего три Ил-2). Надо еще отметить, что, несмотря на всю сложность топ-мачтового бомбометания и связанный с ним риск, полк, применяя этот метод, потерь не имел.

Участвуя в разгроме караванов судов на коммуникации Севастополь—Румыния, Степанян лично повредил транспорт водоизмещением 3000 тонн, но при этом и его самолет был сильно поврежден зенитным огнем: у него оторвало элерон и часть стабилизатора. Но Степанян выполнил боевое задание и благополучно приземлился на своем аэродроме.

После заруливания на стоянку он вышел из самолета и с улыбкой сказал нам — технарям;

— Извините, что привез вам много работы.

Я ему ответил:

— Пусть это вас не волнует, можете привозить работы еще больше, лишь бы возвращались живым. А к утру самолет будет как новый.

Степанян тогда говорит:

— Нет, всё же немец меня перехитрил, видимо, опытный попался. Ведь когда видишь врага, то и видишь куда он стреляет. Тогда можно уйти от поражения или уничтожить его. Опасен стреляющий враг, когда его не видишь. Конечно,  стреляло много и других зенитных средств, но меня-то поразил именно тот автомат, стрельбу которого я видел и от которого, маневрируя, уходил. Но все же его огонь достал меня… Но ничего, я им вреда принес больше, и за ранение самолета еще отплачу…

А самолет, действительно, имел жалкий вид: два прямых попадания снарядов в плоскости и одно — в стабилизатор и около шести десятков других пробоин. Один элерон был отбит начисто. Снизу на обшивке плоскостей входные отверстия снарядов были небольшими, только обшивка вздута, а в верхней обшивке отверстия были диаметром сантиметров по 20—30 и имели вид распустившихся роз. К счастью, основные узлы плоскостей оказались неповрежденными, и все дыры удалось заклепать, а мелкие — заклеить. Поставили новый элерон. Ну, и стабилизатор пришлось заменить, ибо была изуродована его силовая часть. Вчетвером — я, мотористы Матвиенко, Степанов и стартех Волохов — работали всю ночь. К утру следующего дня самолет был уже снова в строю…”

 

 

А еще Сергей Родионович рассказал о совсем уже необычайном приключении, случившемся с ним на войне.

 

 

“Человек на войне привыкает к определенным стереотипам, свойственным фронтовой жизни. Я, например, отучился придавать значение документам, удостоверяющим мою личность. Дело в том, что мне редко приходилось выезжать одному за пределы части. На аэродроме мы друг друга знали в лицо и бумаг тут не требовалось. При каких-либо переездах наибольшую ценность представляли аттестаты, потому что без них можно было оказаться голодным, а иногда и без денег. Наличие отечественного и трофейного оружия, не зарегистрированного в личных документах, также не являлось криминалом. В тылу же, как мне пришлось убедиться, всему этому придавалось огромное значение…

Наша 11-я Новороссийская штурмовая авиадивизия, в том числе и наш 47-й полк, после освобождения Севастополя должны были перебазироваться из Крыма на аэродром Новая Ладога под Ленинградом. Перебазирование было назначено на 19 мая 1944 года.

Основной технический состав перелетел вместе с летными экипажами на самолетах Ил-2 (по одному технику на самолет). Я же, согласно плановой таблице, должен был лететь на самолете У-2 с младшим лейтенантом Виктором Яковлевичем Глухаревым, имевшим уже тогда два боевых ордена Красного Знамени.

Перед самым отлетом я решил набрать на дорогу воды в стеклянную флягу. Налил и стал закрывать флягу резиновой пробкой. Чтобы загнать пробку потуже, ударил по ней ладонью. От удара фляга рассыпалась, и стеклами мне порезало вену левой руки. С КП полка вызвали санитарную машину.

Незадолго до этого мне стало известно, что командир полка разрешил Глухареву, как заслуженному летчику, а следовательно, и мне остановиться в Москве на неделю (у Глухарева там были мать, сестра и другие родственники). Я тоже был заинтересован в этой остановке, так как мог заехать домой к матери в Ярославскую область.

Когда приехала санитарная машина, Степанян сказал врачу:

— Если Лисенков может лететь, то привезите его сразу же обратно.

В санчасти мне наложили шов, забинтовали руку. Врач спросил:

— В качестве кого полетите? Если пассажиром, то лететь можно, если же нужно обслуживать самолет, то нельзя.

— Лечу пассажиром, — сказал я.

Меня сразу же привезли на КП полка. Но за то короткое время, что я был в санчасти, начальник штаба полка вызвал моториста, младшего сержанта Александра Павловича Степанова, и велел ему срочно собираться в полет вместо меня. Когда я приехал, Степанян спросил, могу ли я лететь. Я ответил, что могу.

— Тогда срочно вылетайте.

Мы с Глухаревым, не мешкая, сели в самолет и взлетели.

Полет проходил благополучно, но в конце дня появилась грозовая облачность, и мы произвели посадку рядом с ближайшим населенным пунктом, где и переночевали. Время было трудное, с продуктами плохо, но нас местные жители встретили и проводили как дорогих гостей: принесли на дорогу молока, хлеба, много сирени, что нас особенно растрогало. Тепло попрощались и полетели.

Летели с посадками целый день. К вечеру подлетели к Москве, где должны были сесть на Измайловский аэродром, но уже наступили сумерки. Глухарев решил сесть на один, ближе расположенный к нам аэродром, который раньше принадлежал аэроклубу. Он был москвич и эти места знал хорошо. Пролетели над тем местом, где был аэродром, а его нет. Все распахано. Глухарев решил садиться на дорогу — другого выбора не было. Сели благополучно. Отрулили в то место, откуда удобно было взлетать. Глухарев пошел искать охрану, а я стал осматривать и зачехлять самолет.

— Охрану нашел, — сказал Глухарев, когда вернулся к самолету.

Пришли две девушки в армейской форме с винтовками, а мы отправились к его родственникам, которые жили неподалеку. Неожиданно возле нас остановилась легковая машина, и нас пригласил в кабину майор из МВД.

— Кто вы и откуда? — спросил майор. Проверил полетный лист, удостоверение личности у Глухарева. — Можете быть свободны, — сказал он. — А то нам доложили ополченцы, что прилетели какие-то на самолете, не по-русски разговаривают…

 

Родственники Глухарева приняли нас хорошо, устроили на ночлег. На следующий день благополучно долетели до Измайловского аэродрома, доложили оперативному дежурному и поехали в Москву, к родным Виктора. Посидели, попили чаю, стали прощаться. Виктор отдал мне командировочное предписание, сам остался с полетным листом. Командировка была на двоих. Я развернул предписание и… не увидел в ней своей фамилии. Записан там был моторист Степанов. Из-за спешки с вылетом Глухарев, получая командировку, не проверил правильность записи. Таким образом, я оказался фактически без документов. Что делать? Я вычеркнул из предписания Степанова, вписал себя и поехал в Ярославскую область.

С Глухаревым договорились, что если будет нужно вылетать раньше намеченного срока, то он залетит за мной. Я взял ракетницу и несколько ракет для обозначения места посадки…

Дома мать и сестра, конечно, обрадовались. Вечером ребята пригласили меня прогуляться в соседнюю деревню. Они видели у меня ракетницу и попросили, чтобы я взял ее с собой. Поддавшись на их уговоры, я выпустил две или три ракеты. С этого и начались мои злоключения.

Утром верхом приехал ко мне уполномоченный МВД и пригласил в сельсовет. Там спрашивают:

— Вы встали на учет?

— Нет, еще не успел, — ответил я.

Он расспросил у председателя сельсовета обо мне и о моих родителях, проверил мои документы, забрал их и сказал:

— За документами завтра явитесь в районное отделение МВД.

Пришел в МВД вместе с председателем сельсовета. Беседовал со мной начальник МВД района, майор. Обо всем расспросил, записал, попросил подождать. Через некоторое время вызывает и говорит:

— Вы направляетесь в областное отделение МВД для некоторых уточнений.

Дали мне сопровождающего — старшего лейтенанта, фронтовика. Поехали поездом. Разговорились.

— Что за история? — спросил он.

Я рассказал все, как было.

— Начальник МВД хотел тебя отпустить, — сказал старший лейтенант, — но уполномоченный настоял на отправке в область.

Сопровождающий поверил мне как фронтовику, залез на верхнюю полку и уснул. Я почувствовал, что тучи сгущаются, нужно бы бежать, но не мог подвести человека, который меня сопровождал. Чему быть, думаю, того не миновать.

В Ярославле старший лейтенант сдал меня в МВД, пожелал успеха и ушел. И тут началось. В течение дня и до глубокой ночи меня допрашивали несколько раз, требовали признаться: кем и когда я завербован, заброшен в наш тыл и с какой целью, где спрятал парашют, оружие и другое снаряжение. Утром 21 мая предъявили обвинение в дезертирстве и арестовали. Командировка моя кончалась 2 июня, но объяснений моих никто не слушал.

Начались скитания по тюрьмам. Вначале вызывали на допросы часто, преимущественно в ночное время. Я все время просил связаться с частью и выяснить все обстоятельства — кто я, куда направляюсь и срок моей командировки. Ведь с юга на Балтику перебазировалась целая авиационная дивизия. Неужели трудно ее найти?

— В Новой Ладоге, куда выписана ваша командировка, такой части — не было и нет, — сказал следователь.

Как мне потом стало известно, в этом они были правы. На мое несчастье, место дислокации дивизии изменили и вместо Новой Ладоги направили ее в Копорье.

— Свяжитесь со штабом авиации ВМФ, — сказал я.— Там наверняка знают о судьбе нашей дивизии.

— Мы знаем, как нам поступать, — ответил следователь. — Разыщем вашего Глухарева и посадим вместе с вами, тогда оба расскажете правду. Назовите его адрес.

— Адреса его я не знаю.

Может быть, мое положение и облегчилось бы, назови я им адрес, но я не хотел впутывать Глухарева в эту историю.

Вскоре из внутренней тюрьмы МВД меня перевели в общую тюрьму Ярославля. Она была старой постройки, с большими камерами. Сунули меня в одну из них. Вместо коек — сплошные нары, вместо постельных принадлежностей — тюфяки с соломой, и то не у всех. В камере сидят почти все за серьезные преступления — кражу, хулиганство, убийство, драки с поножовщиной, разбой и т. д. Однако как фронтовик я пользовался среди этих воров и бандитов большим уважением, чем у блюстителей закона.

Я начал анализировать свое положение. С помощью опытных заключенных стал подбирать статьи, по которым бы меня могли обвинить и судить. Набиралось две статьи: за подделку документов и за незаконное хранение оружия, и за это я мог получить примерно от двух до пяти лет.

Что же, командировку я исправлял лично (вместо Степанова записал себя), и у меня действительно был незарегистрированный пистолет. Так что формальных причин для моего осуждения было вполне достаточно.

После двадцатидневного пребывания в городской тюрьме меня снова вызвали на допрос и вновь обвинили в дезертирстве в течение трех суток, подделку документов и незаконном хранении оружия. На этот раз, не оправдываясь, я подписал все предъявленные мне обвинения. При этом убедительно просил быстрее закончить мое дело и отправить на фронт.

Через неделю состоялся суд. Судил военный трибунал Ярославского гарнизона (тройка при закрытых дверях). Длился суд минуты три. Зачитали короткое обвинение и приговор: семь лет исправительно-трудовых работ с отправкой на фронт в штрафной батальон.

Не могу без слез вспомнить один случай. После суда меня вели в тюрьму. Я был в морской форме, без погон, с бородой (в тюрьме бриться было нечем), впереди и сзади по охраннику с винтовками наперевес. Вдруг догоняет нас молодая женщина. Помню черное платье, черные пышные волосы. В руках у нее полбуханки хлеба. Она остановилась возле меня, отломила себе небольшой кусок, остальное отдает мне и говорит:

— Возьмите, пожалуйста. Дала бы больше, но больше у меня ничего нет.

У меня выступили слезы. Ведь она отдавала последний кусок хлеба совершенно незнакомому человеку, причем наличие охраны говорило о моей виновности. Мне было одновременно больно и радостно оттого, что простой человек с одного взгляда разглядел, что я не отношусь к преступникам, и каким-то чутьем понял, что я — невиновен. Я сердечно поблагодарил эту женщину и стал отказываться, но она настаивала. На удивление, даже моя охрана предложила взять хлеб, чего она явно не имела права делать. И я с глубокой благодарностью принял предложенный мне хлеб. Очень сожалею, что растерялся и не спросил ее имени. Но помнить буду всю жизнь.

Из тюрьмы меня направили в Балтийский флотский экипаж в Ленинград, а из экипажа в составе группы послали под Нарву. Здесь наконец я получил относительную свободу.

Нас разместили в лесу и сразу стали готовить к разведке боем. В начале июля, где-то дней через пять после моего прибытия, нашу 487-ю отдельную штрафную роту под командованием майора Вострякова построили, посадили на машины и повезли на берег Чудского озера, под Гдов. Здесь с утра до вечера мы обучались наступательным операциям, рукопашному бою, высадке морского десанта, изучали оружие как отечественное, так и немецкое, ходили на штурм укрепленных точек. Стало понятно, к чему нас готовят.

Настал день отправки на передовую. На машинах нас привезли в другое место на берегу Чудского озера. Дали команду:

— Каждому взять с собой автомат, несколько дисков или рожков к нему, коробку патронов к автомату, три гранаты, бортпаек, индивидуальные пакеты. Всё это обязательно. Ничего другого не брать. Оставшиеся личные вещи получите после возвращения…

Посадили нас на десантные баржи и сказали, что мы должны в районе Тарту занять плацдарм для обеспечения высадки основных армейских частей. Предупредили, что придется пройти через опасное место, где с двух сторон укрепленный берег противника, может быть и артобстрел.

К счастью, все обошлось. Видимо, немцы приняли нас за своих. Рано утром подошли к месту высадки. И вот здесь враг открыл ураганный огонь. Когда баржа вошла в камыши, дали команду на высадку. Еще не успели добраться до берега, как нас начали бомбить Ю-87. Но, несмотря на сильный огонь, потери у нас оказались небольшие. Из взвода погибли всего три человека.

После возвращения с плацдарма прокуратура Лужской военно-морской базы выдала мне справку о том, что с меня снята судимость и я освобожден от наказания.

Несмотря на наличие такой справки, возвращаться в свою часть было как-то совестно. Я подумал: пусть назначают куда угодно, не буду ни у кого ничего просить. И вот что странно. В то время я не мог знать, где моя часть, и не просил о возвращении в нее, но меня направили именно туда.

В штабе ВВС флота на меня набросились с упреками:

— Полк воюет, а ты по штрафным шатаешься.

После оформления документов меня направили в штаб своей дивизии, а затем в 47-й полк. В душе я, конечно, был рад, но, если честно, боялся и стеснялся встречи со Степаняном и сослуживцами. Когда пришел в штаб полка, там были Степанян и замполит майор Кибизов, но они не узнали меня. И немудрено. На мне были пехотная, серая, не по размеру шинель, пилотка огромного размера, ботинки с обмотками. Когда я доложил о своем прибытии и они наконец рассмотрели меня, то все рассмеялись от души. Потом, конечно, расспросили о моих похождениях. Вместо ожидаемого холода и презрения я встретил теплоту и сочувствие. Как я был благодарен своим командирам, а особенно Степаняну, который вновь доверил мне свой самолет!

Так же тепло меня встретили старший техник звена управления техник-лейтенант Волохов, мотористы младшие сержанты Степанов и Матвиенко, механик по вооружению сержант Каменских. Конечно, в том, что со мной приключилось, виноват сам. Но также очевидно и другое: никто из следователей так и не попытался разобраться в моем деле и оценить его без домыслов и излишней подозрительности. Понимаю, что в то страшное время беззакония моя судьба могла сложиться и печальнее, но, как говорится, Бог миловал.

 

Эти воспоминания — повод выговориться и, быть может, позабыть об обиде, несправедливо нанесенной мне».

 

В 1999 году С. Р. Лисенков ушел из жизни.