Часть 10

с. 271-288

 

Остальные части – http://crossroadorg.info/balayan-stepanyan/

с. 271

Да, в твоих записях есть это имя. И в Ереване ты во время бесед с Орбели говорил о Денице, который тогда только-только был назначен Гитлером главнокомандующим Военно-Морским флотом Германии. А вот геперь Карл Дениц, пятидесятичетырехлетний гросс-адмирал, по завещанию Гитлера с первого мая 1945 года стал рейх-канцлером и верховным главнокомандующим. Он даже успел сформировать новое «имперское правительство» в Мюрвик-Фленсбурге — земля Шлезинг-Гольштейн. Даже отдал приказ о сопротивлении Советской Армии. Пытался сохранить фашистский режим, прибегая к частичной капитуляции перед западными державами и продолжая военные действия на советско-германском фронте. На Западе были не прочь вести переговоры с Деницем, который в первый же день своего канцлерства послал срочную директиву в Курляндию о том, чтобы уничтожить все тяжелое вооружение и с боями немедленно эвакуироваться в Германию. Он даже отправил для этого в Курляндию весь имеющийся у него в наличии морской транспорт.

Мир находился на пороге Победы. А в это время семь немецких дивизий эвакуировались через Лиепаю и Вентспилс. Но не смогли они добраться до Германии. В течение всего дня, пятого мая, советские штурмовики и бомбардировщики наносили мощные удары с воздуха по скоплениям войск противника.

Потом, дорогой Нельсон, военные летописцы вели записи уже по часам. Приведу лишь несколько цитат из «Истории революционных и боевых традиций военных моряков Лиепайского гарнизона», изданной через двадцать лет после твоего последнего боя.

«… Ожесточенные бои в Курземе продолжались до восьмого мая 1945 года. В семь часов утра восьмого мая советское командование получило радиограмму, подписанную командующим группой окруженных немецких войск генералом Гильпертом и его начальником штаба генералом Ферчем:

 

с. 272

«… Командующему Вторым Прибалтийским фронтом… Всеобщая капитуляция принята. Устанавливаю связь и запрашиваю, на какой волне возможна радиосвязь с командованием фронта».

В семнадцать часов восьмого мая недалеко от линии фронта в латышском поселке Эзере состоялись встречи и переговоры представителей Советской Армии во главе с генералом М. Поповым с начальников тыла Курляндской группы генералом Раузером о порядке капитуляции.

Свыше четырех часов длились переговоры. Генерал Раузер, действовавший по инициативе Гильперта и Ферча, выдвинул нелепое требование: не считать капитулирующие войска военнопленными и даже дать им возможность вернуться домой…

Разумеется, такой возможности немцам не дали. Только безоговорочная капитуляция, только немедленная сдача оружия. И только перевод всех войск на положение военнопленных.

Не все было гладко. Хотя трудно задним числом, с высоты времени обсуждать, а тем более, осуждать кого-либо. Но так или иначе, например, зафиксирован факт: утром седьмого мая из Лиепаи вылетели в Германию пятнадцать «юнкерсов» в сопровождении трех «мессер-шмиттов» и одного «фокке-вульфа», в которых находилась верхушка немецкого командования. Известно и то, что вечером того же дня из порта ушли два каравана судов в составе пяти тральщиков и тридцати пяти катеров, на которых бежали «палачи рангом пониже» (Архив ВМФ ф. 22, д. 280098).

Но вот уже на следующий день рано утром в порт сбежались толпы гестаповцев, но удрать не успели. «Попытки отдельных офицеров и чиновников Курляндской группировки выбраться из порта утром девятого мая на военных катерах и моторных лодках были сорваны десантом».

 

с. 273

Земной шар праздновал победу уже сутки, а в округе Лиепаи все еще слышны были выстрелы. Только на второй день после Победы над Лиепаей взвился красный флаг.

Я знаю, какое ты значение придавал данным, которые собирала разведка. По твоим записям, Нельсон, видно, что ты не всегда верил разведке: «Быть этого не может». Так писал ты, выражая сомнение в том, что на крохотном участке фронта скопилось сил и средств больше, чем имеет иное государство, считающее себя неплохо вооруженным. В течение ста двадцати семи дней ежедневных боев иссякали и таяли «силы и средства> противника. И все же даже в последний день войны поражали историков сами «данные», которые уже собирали не разведчики, а военные чиновники. Вот официальный документ: «Всего с 9 по 13 мая 1945 года советским войскам на Курляндском фронте сдались в плен около 200 тысяч солдат и офицеров, 42 генерала немецких войск. За это же время были приняты и учтены следующие трофеи: 136 самолетов, 325 танков и самоходных орудий, 15646 полевых орудий, 557 минометов, 4263 пулемета, 57646 автоматов и винтовок, 5825 разных автомашин. Богатые трофеи были захвачены и на территории бывшей Лиепайской военно-морской базы. Захваченный в плен комендант морской обороны побережья Курляндии контр-адмирал Арнсвальд передал представителям командования большие артиллерийские и торпедные склады, 6 буксиров, 5 плавучих кранов и другое имущество».

Ты должен понять, дорогой Нельсон, что в те дни внимание всего человечества было приковано к Берлину. Многие и не знали, что где-то на Балтике, в небольшом портовом городке Либаве могут продолжаться бои, когда уже мир поражался цифрам Берлинской операции.

 

с. 274

Приведу лишь некоторые: советские войска разгромили там четыре тысячи пятьсот самолетов противника. Медалью «За взятие Берлина» были награждены один миллион восемьдесят две тысячи человек. Более шестисот участников операции удостоены звания Героя Советского Союза, из них тринадцать награждены второй медалью «Золотая Звезда».

Цифры эти стали известны сразу. Уже в День Победы — Девятого Мая тысяча девятьсот сорок пятого года. Лишь год спустя было уточнено, что за тысяча четыреста восемнадцать дней войны страна потеряла двадцать миллионов жизней.

Такова истинная цена Победы. У тебя я читал, дорогой Нельсон, слова мудреца: «Истинное мужество просвещенных народов состоит в готовности к самопожертвованию во имя Родины».

 

* * *

 

Не желая ничуть оправдывать тех парней из метро, о которых писала газета, все же хочу понять их. Парни-то наши. Не обязательно, чтобы из оболтуса, который в метро, мягко говоря, не очень почтительно обращался с фронтовиком, назвав боевые награды «жестянками», не обязательно, чтобы из него вышел преступник, негодяй, подонок, Жизнь — рубанок. А когда надо — и топор. Она срубит сучки и колючие выступы с бревна. Ума наберется парень. Станет мудрее. Да и с годами пройдет желание из кожи вон лезть — лишь бы чем-нибудь выделиться перед сверстниками. Быть оригинальнее: «Все вон почитают седину, бывших фронтовиков, орденские ленты, а я, гляди, чихаю на такую вот норму, которую нам навязывают». Это я списал из той самой газеты.

 

с. 275

Убежден, пройдет спесь у многих из тех парней. Природа с годами уже не будет так щедро выделять адреналин в кровь, которая буквально кипит. А энергию некуда девать. Спортом у нас, что ни говори, занимаются единицы: большинство спортзалов страны закрыты на ключ примерно девяносто три процента светового времени. Талантливых парней не так уж много. Люди рождаются не похожими друг на друга не только физически. Не хочу утверждать, что есть независящая от нас генетическая обусловленность. Не хочу вообще теоретизировать, ударяясь в крайности, вызывать оппонентов на дискуссию. Хочу лишь сказать, что мы, взрослые, мы, отцы, очень виноваты, если сын может позволить себе оскорбить достоинство бывшего фронтовика, относиться с издевательством к боевым наградам человека, который пролил кровь за Родину. Да, пройдет и спесь, и глупости у юного отпрыска и все образумится. Но к тому времени не будет в живых бывшего фронтовика. Громко звучит или не очень, но есть жизненные формулы, которые для всех поколений непреходящи: долг памяти — наша совесть.

Мы часто повторяем слова о том, что наши соотечественники в сорок первом-сорок пятом годах, заплатив двадцать миллионов человеческих жизней, дали нам свободу. Они защищали Родину. Они отстояли мир. Есть что-то в этом уже абстрактное, как есть абстрактное в «коричневой чуме». Мир ведь спасли не просто от какой-то там коричневой чумы. Двадцать миллионов жертв и самопожертвований — это конкретные судьбы конкретных наших соотечественников. Прибавим к ним более тридцати миллионов конкретных землян. И я хочу поверить, что они не только и не просто полегли в землю, не только утонули в пучине вод, не только сгорели в небе и в печах концлагерей, они, прав поэт, стали вечными журавлями и уже после Победы узнали то, чего не могли знать раньше.

 

с. 276

Они хорошо знают, что парни из метро волею случая могли родиться при фашизме, если бы победил фашизм. Всякое могло быть. Только посмотрим, что было бы с ними тогда.

Не было бы московского метро. Ибо по плану Гитлера, Москва должна была стать дном водохранилища, а Ленинград должны были стереть с лица земли. Но и при этом условии они, эти парни, могли бы родиться на свет. Ибо сегодня чуть ли не треть Москвы — не коренные москвичи.

Не так часто, но все же публиковались фашистские документы, чудовищные по своему содержанию. Впервые их напечатала в пятидесятых годах «Комсомольская правда». Потом несколько раз писал о них Сергей Смирнов. И все же нынешнее молодое поколение имеет о них весьма смутное представление.

«Операция АВ», «Операция Котбус», «План Грюн», «План Барбаросса»… И еще великое множество таких вот «операций» и «планов». Но среди них был один, знакомство с которым повергает в трепет. План «Ост». Он предусматривал осуществление геноцида в течение тридцати лет. С немецкой точностью и жутким педантизмом были учтены все мелочи: какое количество железнодорожных вагонов нужно для переселения части того или иного народа, в какие сроки нужно вложиться для осуществления той или иной конкретной задачи. План «Ост» предусматривал выселение восьмидесяти процентов поляков. Остальные с течением времени должны были быть онемечены и использованы в качестве дешевой рабочей силы. Как же можно вывезти такое количество людей — около двадцати миллионов? А к ним нужно было прибавить три четверти белорусского народа.

 

с. 277

Кстати, остальные «двадцать пять процентов белорусов по плану главного управления имперской безопасности подлежат онемечению». О переселении миллионов и миллионов людей в плане говорится: «В относительно мирное время это можно считать технически выполнимым». Значит, после разгрома нашей страны гитлеровцы намеревались продолжать геноцид в «относительно мирное время».

Я не знаю, откуда родом были те ребята из метро. Если кавказцы, то у Гитлера относительно Кавказа были свои планы: «Целью немецкой политики будет являться доведение рождаемости русских до более низкого уровня, чем у немцев. То же самое относится, между прочим, к чрезвычайно плодовитым народам Кавказа». К десяткам народов применялись только два глагола: «уничтожить», «онемечить». Если же эти парни из метро были русскими, то они должны знать, что фронтовик, над которым они измывались, спас их от рабства. Вначале план «Ост» выдает главную задачу: «Дело заключается скорее всего в том, чтобы разгромить русских как нацию, разобщить их. Только если эта проблема будет рассматриваться с биологической и в особенности расово-биологической точки зрения и если в соответствии с этим будет проводиться немецкая политика в восточных районах, появится возможность устранить опасность, которую представляет для нас русский народ». Далее план «Ост» тщательно разрабатывает программу «немецкой политики», которая сводилась к тому, чтобы «сохраненную» часть народа превратить в «скот»: «Средствами пропаганды, особенно через прессу, радио, кино, листовки, краткие брошюры, доклады и т. п. мы должны постоянно внушать населению мысль о том, что вредно иметь много детей… Не допускать борьбы за снижение смертности младенцев, не разрешать обучение матерей по уходу за грудными детьми…

 

с. 278

Для негерманского населения восточных областей не должно быть высших школ. Для него достаточно наличие четырехклассной народной школы. Целью обучения в этой народной школе должно быть только: простой счет, самое большее до 500, умение расписаться, внушение, что божественная заповедь заключается в том, чтобы повиноваться немцам, быть честным, старательным и послушным».

Эти парни могли быть евреями, украинцами, могли быть кем угодно и откуда угодно родом. Но они наверняка не знали, что «Ост» откровенно заявлял: «Нам удастся полностью уничтожить понятие «евреи»… Некоторое время потребуется для того, чтобы на нашей территории исчезли такие народности, как украинцы, гараки и лужичане».

Могут, конечно, возразить, мол, мало чего планировал какой-то там «Ост». Говорили же о бредовых идеях бесноватого фюрера. Но дело-то в том, что эти самые «бредовые идеи» вовсе не были бредом. Они реализовывались. Приведу цитату из официального документа о плане «Ост». «Задумано уничтожить еще до начала выселения на оккупированных территориях 5—б миллионов евреев» А теперь приведу цитату из документа, изданного в «Прогрессе» в 1986 году. Называется он «Что есть что в мировой политике»: «Гитлеровская Германия возвела геноцид в ранг государственной политики: только в Восточной Европе было уничтожено около 12 миллионов лиц славянского и еврейского происхождения (последних около б миллионов)».

А ведь для реализации плана «Ост» был разработан и другой план, который держался на реальной основе. План «Барбаросса». Это не какие-то там «бредовые» идеи. Только у границ СССР и только к моменту начала войны было сосредоточено 190 дивизий, в том числе девятнадцать танковых и четырнадцать моторизованных.

 

с. 279

Их поддерживали четыре воздушных флота, а также финская и румынская авиация. Все они двинулись среди воскресной ночи на спящую страну. На Восток, то бишь на «Ост», двинулось пять с половиной миллионов убийц. Загрохотали гусеницы одновременно четырех тысяч трехсот танков. Поднялось в воздух сразу около пяти тысяч самолетов. Это же все было. Это вовсе не было бредом. Горели спящие города и зацветшие сады. Уже через час фашисты заняли, как мы знаем, территорию от Черного моря до Балтики. И это тоже было реализованной «бредовой идеей», за уничтожение которой пришлось так дорого заплатить нашему народу.

Нельсон Степанян приводит в своих записях слова Орбели: «Если мы не победим, то непременно будет уничтожена вся мировая цивилизация, в которую внес немалый вклад и немецкий народ тоже».

Я верю, что те парни из метро непременно опомнятся. Придет к ним стыд, который порой запрещает то, чего не запрещают законы. В блокноте Нельсона я читал слова Толстого: «Стыд перед людьми — хорошее чувство, но лучше всего стыд перед самим собой». Совесть их станет им судьей. И все, думается, будет в порядке. Можно не помнить о плане «Ост». Можно и позабыть о нем. Но не помнить о каждом из тысячи четырехсот восемнадцати дней войны — значит забыть о том, что ежедневно погибали более четырнадцати тысяч соотечественников.

В свое время человечество позабыло, не помнило о резне армян. Обошлось оно без суда над организаторами геноцида в пятнадцатом году. И тогда пришел Гитлер, который уже не боялся наказания. Может, и не посмел бы фюрер разрабатывать планы «Барбаросса» и «Ост», если бы человечество еще в тысяча девятьсот пятнадцатом году устроило «Нюрнбергский» процесс над прямыми учителями фашизма — турецкими головорезами.

 

с. 280

Тот, кто пассивно созерцает, как варвары уничтожают невинных людей, тот сам недостоин свободы. Но она не дается тому, как писал Нельсон, кто ее только просит. Свобода — это не дар богов. Она — дитя народа, рожденное в борьбе, в смертельных муках. Она омыта кровью. Она несет с собой запах порохового дыма. Свобода — это смерть «раба в себе».

 

* * *

 

Я продолжал свои доклады, свои отчеты, которые готовил для Нельсона. И до того я вжился в образ сверстника, что, казалось, мы с ним одного возраста. Казалось, он просто долго где-то летал в облаках, и впрямь превратившись в журавля, а я стараюсь взахлеб рассказать о том, как жила страна, когда ему шел пятый десяток, шестой, седьмой. Когда ему исполнилось семьдесят пять. Рассказы мои всякий раз прерывались по какой-либо причине, и всякий раз возобновляя их, я начинал с неизменного «Дорогой Нельсон».

— Дорогой Нельсон! О многом я успел поведать. И мне думается, ты собственными глазами видел, как страна встала на ноги после страшной войны. Но давно уже отмечено, что даже судьбу планеты человек связывает с собственной судьбой. С собственными вехами. И у тебя были вехи, которые перевернули, перепахали жизнь. Тебе не исполнилось еще сорока трех лет, когда начался двадцатый съезд партии. Я уже писал об этом. Но теперь, заканчивая повесть о тебе, я на многое смотрю даже с высоты времени твоими глазами. Ведь еще в ту самую пору, которую называли эпохой «отца всех народов», у тебя были свои сомнения.

 

с. 281

Однажды делился ты с ними в беседе с отцом. И вот вдруг нашелся человек, который проявил подлинное мужество и героизм уже через одиннадцать лет после войны. Никита Сергеевич Хрущев.

К тому времени, к тысяча девятьсот пятьдесят шестому году, мы уже знали, что такое белый хлеб. Но этого было мало. У нас была уверенность, что белый хлеб будет на столе и завтра, и послезавтра. Началось у нашего поколения новое испытание. Испытание сытостью. Ибо мы так долго и так подолгу голодали, что хлеб и сахар считали пиром, а теперь могли себе позволить наесться досыта.

Ты был в возрасте Чехова, когда мир услышал позывные первого искусственного спутника. И в тот день, четвертого октября тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года, новое поколение летчиков уже по-новому глядело на небо, видя за ним или над ним нечто более загадочное, чем само небо. Простенькие позывные первого спутника воспринимались не ухом, не слухом, а сердцем. Они нас делали гордыми за державу. Я должен тебе сказать, что Никита Сергеевич Хрущев многое делал, чтобы поднять не только национальное, человеческое самознание, но в первую голову (его любимое выражение) державное самосознание.

Только-только тебе исполнилось сорок восемь лет, как впервые, может, за всю историю человечества, люди осязаемо почувствовали, потрогали руками, увидели собственными глазами реальность зарождения новой эры_ Мы уже говорили о Гагарине. Но эра новая была связана не только с именем Юрия Алексеевича. Тут было нечто большее, чем сам по себе вывод человека в космос. К тому времени мы уже свыклись с тем, что позывные первого спутника стали позывными всесоюзного радио, и в день по десятки раз мы слышали их перед тем, как узнать о последних известиях.

 

с. 282

К тому времени не только на сигаретных пачках красовалась симпатичная мордочка легендарной Лайки, которая первой из живых существ полетела в космос! К тому времени мы уже знали, что сородичи Лайки целехонькими вернулись на землю из космического путешествия. Так что ничего неожиданного не было в вести о том, что человек полетел в космос. Неожиданным и сверхнеожиданным было другое. Это — действительно то, что историческая веха стала осязаемой. Если «Восток» сделал всего один оборот вокруг земли за сто восемь минут, то уже вокруг самого этого первого пилотируемого космического корабля, как вокруг некоей оси, вращались умы и сердца всех людей на земле. Такого, думается, ни разу не было в истории планеты Земля. И я могу себе представить, какие чувства ты пережил бы в тот весенний день. Как у тебя перемешались бы зависть и гордость. Зависть, что не ты полетел в космос, и гордость не только за державу свою, но и планету свою, за человечество. Не поверишь, но в тот день я не мог сдержать слезы. В отличие от тебя я Гагарину не завидовал, но также, как и ты гордился совокупным разумом человечества. И, помнится, в тот день даже задавался вопросом: неужели даже после такого вот дня могут появиться на земле талааты и гитлеры. Неужели даже после такого дня найдутся люди, которые могут ворваться в чужой дом, устроить погром, убить старика, насиловать женщин?! Неужели и после полета Гагарина может повториться то, что было в 1915 году, когда в одном и том же доме звероподобные существа убивали женщину топором, а в это же время сообщники грабили дом, который потом уже поджигали. Такие вот мысли одолевали меня тогда, в тот день, когда мир облетела весть о полете моего сверстника. И я почему-то верил, что отныне преступлений против человечества уже не совершит человек.

 

с. 283

Жизнь, дорогой Нельсон, показала, что я глубоко ошибся. Долго я не расставался с тем поистине историческим днем, который накрепко вошел в мою жизнь еще в студенческую пору. Не расставался и в тундре, где я лечил людей, ни разу не задумываясь над тем, какой они национальности, какую веру исповедуют, какие молитвы читают перед сном. И уже там, в тундре, в море, в тайге, я был уверен, что все на земле думают так, как думаю я. Что все прошли очищение души, как это произошло со мной после полета Гагарина. Но, вернувшись на материк, я увидел, что ошибся. Рано еще, наверное. Борьба предстоит длительная за истинное очищение, за разоружение души. В одном из писем ты рассказываешь о том, как на войне пришло разочарование. Ты имел в виду то, что разочаровался в религии как таковой. В любой религии. Это было после того, как ты видел останки сожженных заживо людей, которые были аккуратно сложены со штабелями дров. Ты не мог уснуть после этого несколько суток. И тебя все одолевали мысли о христианстве. Все удивлялся: ведь Гитлер христианин. И немцы христиане.

Вся беда в том, что гитлеры не просто христиане и талааты не просто мусульмане. И когда сегодня мы говорим о религиозных фанатиках, то, естественно, не имеем в виду самих верующих, саму религию.

Я хотел бы, чтобы ты знал, что, зачастую, выражая беспокойство за судьбу своего народа, мы переживаем оттого, что вдруг не так поймет нас, скажем, узбек или туркмен. Переживаем, потому что хорошо знаем, что после Геноцида армян в Османской империи, Геноцида, организованного в Нахичеване и Карабахе, тысячи и тысячи беженцев армян нашли убежище и приют в Узбекистане и Туркмении. И благодарны земле среднеазиатской за приют, низкий поклон народам Узбекистана, Туркмения, всей Средней Азии за тепло и очаг и за возможность создать на чужбине очаги для армян.

 

с. 284

Из глубин веков дошла до наших дней выработанная армянским народом чеканная формула: «Цена любви — любовь». А это значит — народ сотворил универсальный генетический ключ, открывающий сердца братьев-друзей, братьев-народов. И вовсе не случайно армянский народ, вернее, та его часть, которая чудом уцелела после кровавого пятнадцатого года, с открытым сердцем подошла к судьбе тоже чудом уцелевших курдов, приобретших покой и чувство национального достоинства в составе Армянской ССР. Напомним, что в крохотной Армянской республике сегодня созданы все условия для курдов (как мусульман, так и езидов): курдская газета, радиовещание на родном языке, отделения Союза писателей, Академии наук, своя литература, музыка, театр, школы. Нет и не может быть у армянина, даже одного косого взгляда на так называемых иноверцев. Это же было бы так противоестественно. И говоря о панисламизме, пантуранизме, пантюркизме, никто никогда не отождествляет эти термины с исламом как таковым. Противоестественно хотя бы потому, что народ наш спасся не только в России, но и своими колониями в огромном арабском мире. Более четырехсот лет живет и до последнего времени процветала армянская община в Иране, не потеряв своего языка, своих обычаев, традиций, своей литературы, школы, музыку. И рядом с мечетью существовала и сосуществовала Армянская Апостольская церковь.

Отношение же армян и вообще европейцев к турецкому вандализму и варварству ничего общего не имеет с отношением каждого цивилизованного человека и цивилизованного народа к исламу.

 

с. 285

Девять основных религий на земле и все они по-своему определяют и по-своему отражают совесть людей планеты. И совокупная совесть эта ничего общего не имеет с тем, что мы имеем в виду под политикой османских султанов, младотурок и их сегодняшних последователей и апологетов.

Глубоко убежден, тиражировать нужно добро. Только добро. Добро, которое, конечно же, должно быть с кулаками. Добро, которое нужно всем. Живым и мертвым. Добро, которое ты носил на своих крыльях. Добро, которое всегда хранится в народе, как семенной фонд в амбаре хлебороба. Если бы меня спросили: чему меня научила начавшаяся в стране перестройка, я бы ответил: она научила ценить и беречь семенной фонд в стране. И речь идет не только о зерне или картофеле. Речь идет о непреходящих ценностях народа, которые, как мы убедились, очень даже хрупки и ранимы, как хрупок и раним сам генофонд. И в этом мы тоже убедились.

А еще я убежден, дорогой Нельсон, что твой подвиг, подвиг двадцати миллионов погибших, подвиг тех, кому повезло и кто выжил, не сотрется, как перинога — первый след на свежевыпавшем снегу. Народ не даст. Даже те подростки из метро образумятся и непременно смоют свой грех своим трудом. И это непременно будет. Ибо перестройка, к которой имеют прямое отношение и фронтовики, живые и мертвые, начисто исключает еще и такое зло, как заигрывание с народом. Нет ничего оскорбительнее для народа, чем заигрывать с ним. Можно, конечно, спорить вокруг словосочетания «новое мышление», но сегодня, на мой взгляд, мыслить по новому — это значит не заигрывать с народом, а уважать его, не поучать его, а учиться у него. Это значит не только бороться за судьбу памятников старины, но выражать беспокойство за судьбу будущих поколений. Это значит, если кончились снаряды, то идти на таран. Это значит лечь на амбразуру, чтобы другие могли дойти до общей победы. Только дойти. Идти и дойти. Так было сказано гением ровно тысяча лет назад.

 

с. 286

И мне думается, сегодняшнюю формулу живительной перестройки вывел еще тысячу лет назад Григор Нарекаци:

Не дай испытать мне муки родов и не родить,

Скорбеть и не плакать,               .

Мыслить и не стенать,

Покрыться тучами — и не пролиться дождем,

Идти — и не дойти.

 

* * *

 

В ереванском городском парке имени Кирова всегда многолюдно. Особенно много в нем стариков и детей. Старики, собравшись группами, поиграют партию-другую в нарды, а потом приступают к главному своему занятию — воспоминаниям. Иногда я вклиниваюсь в группу, стараясь быть незамеченным, и вслушиваюсь. Первым делом стараюсь угадать возраст говорящего. Но случается, перебивая друг друга, говорят сразу несколько человек. Это значит они спорят. А когда спорят, то уже не хотят слушать собеседника. Один поносит американского президента за то, что тот заигрывает с Турцией, что вблизи наших границ они посмели расставить свои военные базы. И не просто поносит, но и стыдит. «И не стыдно тебе, — говорит он, словно видит перед собой не своих седовласых сверстников, а самого хозяина Белого дома, — ты пожимаешь руку турку даже после того, как в Конгрессе было заявлено, что потомки звероподобных османцев и младотурков на Кипре насиловали не только киприоток-гречанок, но и киприоток-турчанок».

Другой старец взахлеб хвалит французского президента за то, что тот принял решение особенно торжественно отметить сороковую годовщину гибели Мисака Манушяна, которого глава государства назвал «одним из великих героев французского Сопротивления».

 

с. 287

Третий, упрямо влезая в разговор, твердит, что не верит английским правителям. Кто-то тотчас же ехидно спрашивает старика, недовольного английской внешней политикой: «А правителям Занзибара ты тоже не веришь?». Но упрямый старик, пропуская мимо ушей подковырки, продолжает свою мысль. «На днях я читал, что Черчилль хоть и был нашим союзником, но во время войны встречался с представителями Турции и вел с ними тайные переговоры. А ведь хорошо известно, что турецкие руководители во время войны не раз подчеркивали в беседах с гитлеровскими дипломатами свою заинтересованность в поражении СССР и в связи с этим как они сами говорят, в «судьбах тюркских народов».

Я вслушиваюсь в беседу ветхих, но красивых стариков и мне кажется, что в парке Кирова собрались бывшие государственные деятели, дипломаты, или, по меньшей мере, политические обозреватели. В разговоре они приводят цитаты из книг, из выступлений действующих руководителей государств. Разные они, эти старики. Крупные и тщедушные. В очках и без очков. Бритые и небритые. С ровным рядом вставных зубов и беззубым ртом. Все они словно обеспокоены чем-то одним. Все они, даже в самый разгар полемики, то и дело поглядывают через головы сверстников в сторону памятника Нельсону Степаняну, вокруг которого резвятся дети. Их внуки, а может, и правнуки. Поллядят, обнаружат в пестром хороводе свое маленькое сокровище, успокоятся на какое-то время.

Случается, кто-то из близоруких стариков, не скрывая волнения, скажет: «Что-то я не вижу своего внука». И ему ответят сразу несколько голосов: «Да чего ты волнуешься: у Нельсона внук твой играет».

 

с. 288

И тогда кто-то из стариков непременно, в который уже раз, заговорит о Нельсоне. Скажет о том, что герой родился в Шуше, что жил и учился в школе в Ереване. Что воевал на Черном море и на Балтике. Расскажет о том, как весной сорок третьего года герой приехал на лечение в Ереван, но бедняге не дали подлечиться. И тогда со всех сторон послышится: «А я помню…». И все что-то вспоминают. И хорошо помнят, как по городу передавали из уст в уста слова Нельсона, сказанные им о крыльях своего самолета. На них, на крыльях самолета, Нельсон всякий раз перед боевым вылетом писал мелом на армянском и русском языках имя матери «Вартануш».

Старики умолкают лишь тогда, когда со стороны памятника летчику доносится песня. Всегда ведь дети побегают, порезвятся, а потом кто-то из мам, беря на себя роль дирижера, собирает их всех вместе и просит спеть. И дети поют кто что знает, кто во что горазд. Потом выясняется, что есть одна песня, которую знают все. Ее поют одновременно одни на русском, другие на армянском. И песня получается. Она звучит. Никто даже не замечает, что поют ее на двух языках.

В этой песне есть очень нельсоновские слова: «Пусть всегда будет небо! Пусть всегда будет мама!».

 

 

Конец книги