Часть 9
с. 241-270
Остальные части – http://crossroadorg.info/balayan-stepanyan/
с. 241
Я рассказал бы Нельсону о том, что его дядя защитил диссертацию в Германии на немецком языке. За капитальные работы «Исраэл Ори» и «Армянская освободительная идея» ему присуждена степень доктора философии. Не знал маленький Нельсон, что в Шуше Ашот Иоаннисян редактировал большевистскую газету «Нецук» («Опора»), на страницах которой был опубликован перевод известной ленинской статьи «К лозунгам». Не знал он тогда, что «Нецук» была одной из первых в Армении газет, широко освещавших жизнь трудового крестьянства. Перелистав ее страницы, можно найти великое множество статей, перепечатанных из «Правды» и «Социал-демократа».
Когда семья Степанянов переехала в Ереван, Иоаннисян уже работал в Москве в Комиссариате по армянским делам при Наркомнаце РСФСР. Там же, в Москве, преподавал в Лазаревском институте. Дядя его стал первым наркомом просвещения Армении. Это он закрепил подписью исторический документ о создании Ереванского университета. Работая, как уже говорилось, на посту первого секретаря ЦК Компартии Армении, ученый все время чувствовал, что его тянет в науку. И, может, это был один из редких случаев, когда человек добровольно отказался от столь высокого и авторитетного поста. В тридцатых годах вел научно-педагогическую работу в Москве. Работал заместителем директора Института истории Академии наук СССР до 1937 года.
О дальнейшей судьбе ученого в юбилейных статьях, написанных уже после смерти, будет сказано: «В период культа личности А. Г. Иоаннисян был репрессирован. В дальнейшем он был полностью реабилитирован и снова посвятил себя науке».
с. 242
Нельсон так и не узнает, что его дядя, крупный ученый, о котором в академических изданиях напишут «Академик А. Г. Иоаннисян — один из основателей советской армянской историографии», семнадцать лет был лишен физической возможности работать.
Вторая Звезда
В письме, которое пришло в Палангу на следующий день после гибели сына, отец просил передать привет «родному сыночку» Мише Клименко. В том письме Георгий Константинович писал о том, что по народным традициям, людям, которые первыми доставляют добрую весть, полагается подарок. А Клименко сообщил родителям Нельсона добрую весть. Он написал о том, что вот уже несколько месяцев, как Нельсон фактически является дважды Героем Советского Союза. «Об этом, — писал Клименко, — сообщил в открытую сам Трибуц».
Не думаю, чтобы Нельсону понравилось такое откровенное проявление радости у родных ему людей. Еще в конце сорок первого и почти весь сорок второй год он испытал на себе это неприятное чувство, когда тебя то и дело спрашивают: «Ну, как там, не поступил еще указ?» А тут, оказывается, близкий друг взял да отписал родителям о том, о чем ему никак не хотелось говорить ни с кем. Случалось даже, по наивности друзья спрашивали: «Может, у тебя есть какие-то недруги в Москве?». Иногда добавляли. «А то чего это ребята, которые вместе с тобой были представлены, уже получили вторую звезду, а о тебе ни слуху ни духу». Вряд ли друзья догадывались, что сами по себе разговоры подобного рода Нельсон считал оскорбительными, унижающими человека.
После гибели Нельсона, с 14 декабря 1944 года до шестого марта 1945 года, то есть до того дня, когда был опубликован Указ о присвоении ему звания дважды Героя Советского Союза, в адрес Нельсона, по подсчетам его брата, должно было поступить около сорока писем. Но сохранилось всего четыре.
Последнее письмо
с. 243
Среди них еще одно письмо Георгия Константиновича, но уже адресованное не сыну, а командованию. Самого письма я не видел. Но о нем говорится в ответе командира соединения: «Дорогой Георгий Константинович! Мне переслали Ваше письмо от 6 февраля сего года с запросом о судьбе Вашего сына — дважды Героя Советского Союза, гвардии подполковника Степаняна Нельсона Георгиевича. С глубоким прискорбием извещаю Вас, дорогой Георгий Константинович, что наш общий любимец — Нельсон пал смертью героя в боях за победу и независимость нашей Родины».
Письмо это командир соединения полковник Манжосов подписал двадцать седьмого марта. То есть, через три недели после опубликования Указа. Выходит, родители, родные и близкие, маленький Вилик узнали о гибели Нельсона после долгого непривычного для них молчания из Указа Президиума Верховного Совета СССР, в котором в скобках приводится бьющее в сердце слово «посмертно».
Д.И. Манжосов (1906-1962)
Были последние письма, которые летели на Балтику. Было последнее письмо, которое шло с Балтики в Ереван. Но после того последнего письма была еще жизнь длиною в девять дней. Девять дней и ночей войны.
с. 244
* * *
Архивы
Днями я пропадал в архивах Еревана, Москвы, Ленинграда, став на время заправским архивариусом. Кто бы мог подумать, что профессия архивного работника самая что ни на есть романтическая! Нашел нужный тебе документ, из него узнал о существовании других не менее нужных документов. И пошло путешествие в глубь времен, в глубь войны. И рядом с тобой живые люди, имеющие звания, имена, фамилии. Они известны простым смертным как писатели, артисты, герои войны, а для тебя это твои современники, с которыми ты беседуешь, споришь. Ибо ты уже живешь с ними рядом, в прошлом. В свое время в «Литературной газете» Мариэтта Шагинян писала: «…Со времени пушкинского крылатого стиха об «архивных юношах» и до «сухарей», рисовавшихся воображению при мысли о людях, две трети своей жизни проводящих между пыльными папками пожелтевших архивов, — установился какой-то трафарет, рисующий работника архива сухим и равнодушным человеком, далеким от современности. А между тем все это оказалось «совсем наоборот».
Специалисты знают, что в двадцатых годах девятнадцатого столетия в Московском Архиве Государственной коллегии иностранных дел работали молодые люди, юноши, имена которых ныне известны всем, кому дороги русская поэзия и русская культура — Веневитинов, Щевырев, Одоевский, братья Киреевские, Кошелев, Соболевский. Это о них писал Пушкин «архивны юноши толпою…». Поэта, как потом отметят пушкинисты, забавляло сочетание столь далеких по смыслу слов: «архивные» и «юноши».
И сегодня в наших архивах полно молодых людей. Правда, поэт, может, сейчас уже писал бы об «архивных девушках». В самом деле, всюду юные девушки, преданные своему поистине романтическому делу, обеспечивающие, если можно так сказать, связь времен.
с. 245
Декабрь 1944-го
В Центральном государственном Архиве Военно-Морского Флота красивая девушка довольно быстро извлекла из эвереста папок всего лишь одну, которая была мне нужна. И даже не вся папка нужна, а всего лишь один, как в архивах говорят, лист. Меня интересовали события в Курляндии. Осень сорок четвертого и начало сорок пятого. Я записал в блокнот цифры. Противник имел в Курляндии, кроме дивизионных артполков, еще три артиллерийских полка, тридцать два артиллерийских дивизиона, пять противотанковых дивизионов, четыре дивизиона береговой артиллерии, химический полк, два дивизиона штурмовых орудий. Только в первой линии, как подчеркивается в книге «Братство, скрепленное кровью», и в резерве гитлеровцы имели триста танков, штурмовых и самоходных орудий. Есть еще один уникальный в своем роде показатель: «Артиллерия противника выпускала в сутки по наступающим частям Советской Армии в среднем от 6 до 13 снарядов в минуту». И все эти миллионы снарядов денно и нощно свистели в воздухе, падали на землю, убивая и калеча людей. И была одна задача у наших войск: ликвидировать очаги смерти, которым, казалось, не будет конца.
В архивах можно узнать даже о погодных условиях во время той или иной битвы. Вот запись о Курляндии: «Глубокие снега мешали принимать танки. Авиация также не могла активно действовать из-за густого тумана. Основную тяжесть боев несли на себе штурмовые группы пехоты и артиллерия». Далее говорится о том, что особенно ожесточенные бои завязались в декабре-январе.
Я убежден, что пожелтевшие архивные бумаги способны донести и голос войны, если не только пристально всматриваться в них, но и внимательно вслушиваться. Я читал и слышал взрывы, слышал рев самолетных двигателей. Из архива я узнал, что во время одного из налетов под Либавой в декабре сорок четвертого в воздушных боях «с обеих сторон принимали участие 100 самолетов».
с. 246
Причем 21 вражеский самолет был сбит нашими истребителями. Гул и рев ста самолетов!
Авторы книги «Краснознаменный Балтийский флот в Великой Отечественной войне» В. Ачкасов и Б. Вайнер пишут, что для защиты Лиепаи с воздуха были привлечены летчики-истребители, усилена противовоздушная оборона судов на переходах морем. На подступах к Лиепае было сосредоточено около трехсот самолетов, в основном истребителей.
Я думаю, и через год, и через сто, и через тысячу лет, придут люди в архивы, чтобы приобщиться и прикоснуться к прошлому. Чтобы вспомнить имена тех, кто ценой жизни своей сохранил не только жизнь Родины, но и сами архивы, в которых собрана совокупная память современников.
* * *
Закончил повесть, которую посвятил другу Джону Киракосяну. Ученому-историку. Двадцать третьего апреля 1985 года его оперировали в Кунцевской больнице. У него была аневризма аорты. Два месяца я находился у постели больного друга. Спасти не удалось. Умер человек, который был рожден творить и бороться в эпоху перестройки. Но измученное сердце перестало биться именно на заре перестройки. В те дни, когда он еще находился в больнице, я каждый день ездил из гостиницы «Москва» в клинику, иногда оставаясь там на ночь. Не было исключением и девятое мая. Это был не просто День Победы, это был праздник сорокалетия Победы. Выросло поколение, которое не знает войны.
Д.С. Киракосян (1929-1985)
с. 247
Гримасы перестройки
По статистическим данным, абсолютное большинство жителей планеты родилось уже после Победы. И сорокалетие отмечали очень торжественно. Я никогда не видел такого количества орденов и медалей, как в те дни, когда в гостиницу «Москва» со всех концов страны съехались не просто ветераны войны, но ветераны особые. Герои Советского Союза, кавалеры орденов Славы, участники парада Победы сорок пятого года. В коридорах, в лифте, в ресторане я видел людей, от которых, казалось, пахнет землянкой, дымом, порохом.
Всюду они. Их, к счастью, было много. Они были улыбчивы, возбуждены. Думалось, их настроение должно передаваться всем. Но в тот день, когда я спешил к умирающему другу, мне довелось стать свидетелем ужасно неприятной картины.
В ресторане молодая дородная официантка в крахмальном кружевном чепчике во время завтрака набросилась на ветерана с согбенной спиной. «Работала» на публику, орала так, чтобы все слышали: «Еще один День Победы — и мы проиграем! Потерпим поражение!» Выяснилось, что приехавшие со всех концов страны ветераны ничуть не похожи на холеных самодовольных руководящих чиновников, так называемых цеховиков, невесть каким путем устраивающихся в «Москве». Ветераны не тратились, не швырялись деньгами и не молчали, когда их обманывали. То бишь, грабили. Вот и накипело у дородной официантки, которая, как оказалось, и накануне вечером скандалила со «столиком ветеранов». Вот и решила выплеснуть накипевшую к утру желчь на любого из бывших фронтовиков.
Зал, конечно, не остался равнодушным. Зашумели. Стали стыдить. Молчал лишь ветеран. Потом он, видно, почувствовав неловкость оттого, что невольно оказался в центре внимания, медленно поднялся с места.
с. 248
Нагнулся и откуда-то из-под стола достал инвалидную палку. Ничего не говоря, сутулясь еще больше, направился к выходу. Зал замер. Человек этот был без ноги.
Я встретился с ним вечером в лифте. Узнал, конечно, сразу. Поздоровался. Он ответил с улыбкой. Жили мы с ним на одном этаже. Беседуя, вместе дошли до его комнаты. Он пригласил к себе. Я не отказался. Заказали чай. Я представился. Он, оказалось, читал кое-что в «Литгазете». Сказал, что хорошо ему запомнилась моя статья о судьбе человека, у которого родилось четверо больных детей из-за того, что он беспробудно пил.
Представился и он. Яковлев Александр Николаевич. Шестьдесят восемь лет. Был ранен под Смоленском в сентябре сорок третьего года. Участвовал в знаменитой Смоленско-Рославльской операции. Я в блокноте записал автоматически — «Смоленско-Ярославской». Записал и почувствовал, что-то не то — где Ярославль, где Смоленск. Александр Николаевич, уловив мое замешательство, надел очки, заглянул в мой блокнот и засмеялся.
— Я так и знал, — сказал он, все еще смеясь. — Все так путают. Рославль обычно не путают с Ярославлем. А вот Смоленско-Рославльскую операцию воспринимают на слух как Смоленско-Ярославскую…
И бывший фронтовик поведал мне об этом сражении. Воевали фронт против фронта, армия против армии, солдат против солдата. И, как сказал мой собеседник, маршал Соколовский — против генерал-фельдмаршала Клюге. И тут же уточнил: «Правда, наш Василий Данилович Соколовский тогда был генерал-полковником».
В ногу был ранен сержант Яковлев двадцать пятого сентября — сразу после того, как наши войска перерезали железную и шоссейную дороги Смоленск-Рославль.
с. 249
Хирурги были единодушны в своем решении ампутировать ногу.
«То, что я сейчас, сижу перед вами — случайность, которую можно назвать чудом».
Я хотел было напомнить об утреннем инциденте. Но Александр Николаевич тему не поддержал. Сказал лишь: «Бывает. Может, у женщины дома какая беда стряслась. Нынче ведь у всех что-то не так. Вот она и ожесточилась. Наверное, сейчас переживает».
На груди у бывшего фронтовика среди множества медалей выделялась зеленоватого оттенка звезда. В центре, в кругу — силуэт Спасской башни Кремля и внизу на красном фоне написано «Слава».
Я не спрашивал у кавалера ордена ни о чем. Знал: если один орден, значит, третьей степени, ибо награждение осуществлялось последовательно. Знал и о том, что орденом этим награждались лица рядового и сержантского состава, «проявившие в боях за Советскую Родину славные подвиги храбрости, мужества и бесстрашия».
Я бы еще добавил — «благородства».
* * *
Осязаемость бессмертия героев
Газета «Авангард» 29 сентября 1955 года опубликовала репортаж о том, как пионеры провели торжественную линейку у памятника Нельсону Степаняну в Ереванском парке имени Кирова. Я читал молодежную газету на армянском языке и думал о тех пионерах, которые тогда рапортовали герою о своих школьных успехах. Выписал их имена. Конкретные имена.
с. 250
Председатель совета дружины Кима Матинян, пионер четвертого класса Сепуг Саноян, звеньевая Лаура Мурадян, пионерка Маруся Авдалян. Они разговаривали с Нельсоном Степаняном, как живые говорят с живым. И я подумал об осязаемости бессмертия.
В «Ленинском знамени» спустя одиннадцать лет после гибели Нельсона Степаняна пишет рядовой Р. Павлычев: «Мне приходилось много читать об Александре Матросове, Юрии Смирнове, двадцати восьми гвардейцах-панфиловцах и многих других героях, мужественно и храбро защищавших Родину. Отныне в моей памяти рядом с этими именами будет всегда стоять и имя героического сына армянского народа Нельсона Степаняна. Воинская доблесть проявляется не только в боевых условиях, но и в мирное время. Ведь Нельсон тоже не сразу стал героем. Этому предшествовали многие месяцы и даже годы военной службы и учебы…».
Рядовой В. Ионов продолжает мысль своего товарища: «Из разных концов необъятной Советской страны собрались мы сюда, чтобы выполнить свой почетный воинский долг. Здесь русские и украинцы, армяне и казахи, узбеки и татары, представители многих других национальностей. Всем нам одинаково мила наша Родина, мы всей душой любим свою родную землю… У нас есть с кого брать пример, по кому равняться. Сын солнечной Армении Нельсон Степанян сражался в небе Ленинграда рука об руку с русским летчиком Карасевым, украинцем Клименко и воинами других национальностей. Защищая Ленинград, находясь вдали от родных очагов, каждый из них знал, что он защищает свою дорогую Отчизну, свою семью, свой народ…».
Почти весь номер газеты посвящен Нельсону.
с. 251
Я читал и думал о том, что герои действительно не умирают. С ними люди ведут себя и впрямь как с живыми. Казалось, так должно продолжаться всегда. Пионеры должны в присутствии героя гордиться своими школьными успехами. Солдаты должны свой воинский долг назвать почетным, священным.
Долгий путь к книге о Нельсоне Степаняне
Но вот, помню, через год или два после этой публикации в «Ленинском знамени» я, демобилизовавшись с флота, ехал из Балтийска (Пиллау) домой через Москву. В столице ночевал у друзей в общежитии текстильного института на Донской. Попал прямо-таки с корабля на бал. Вечеринка. Танцы. Диспуты. Все для меня было непривычно. Почти четыре года не то что вечеринок не видел, но и лиц гражданских не встречал в портовом Балтийске. К тому же мне не очень-то везло на службе. Время было, как тогда говорили, строгое. Чуть-что — гауптвахта. Да еще чаще всего — строгий режим. В отличие от режима «простого», здесь давали максимально уже не двадцать суток, а пятнадцать, но уж лучше три «простых», чем один «строгий». Сидишь в крохотной камере. И читаешь только политическую литературу. Вот где я начитался философских трудов. Особенно налегал на политэкономию. Не потому, что питал особую нежность к этой многосложной и страшно запутанной дисциплине. Просто начальство обеспечивало в основном такой литературой. Есть еще одно преимущество «строгого» режима — много думаешь. И, конечно, больше всего о доме, о предстоящей демобилизации. О том, как пойдет жизнь на гражданке. Но даже при самом сильном воображении я не мог представить, что услышу такие слова от моих сверстников, которым повезло и они стали студентами.
С. 252
Спор начался с того, что я вспомнил друзей, которые остались на корабле. И при этом добавил, что, конечно же, военную службу должны пройти все парни. Бог мой, что тут началось! В одной из своих книг я рассказал об этом. Не только студенты, но и студентки с пеной у рта убеждали меня, что «глупость все это», «нельзя молодого человека во цвете лет лишать возможности заниматься творчеством», «если я не хочу в армию, значит не хочу. А посему армия должна быть наемной. Служит тот, кто не родился быть поэтом или ученым».
Запомнилось мне и то, что и парни, и девушки были симпатичные. Они были убеждены в своей правоте.
Через несколько дней после той вечеринки на Донской улице я уже был дома, в Карабахе. С недельку походил по знакомым с детства местам. Побывал, конечно, и в Шуше. Остановился у памятника Нельсону Степаняну. И невольно подумал о тех юношах и девушках из текстильного института.
Памятник в Шуши. Его с поощрения всех властей Азербайджана с 1988 года ломали три раза. Памятника больше нет, как и сотен других памятников и надгробий героев ВОВ. В России этот очевидный вандализм и культуроцид принято замалчивать.
Тогда я не знал, что придет время, и я возьмусь за книгу о Нельсоне Степаняне, к которой шел долго. Словно готовясь к встрече с ним, писал рассказы и очерки о героях войны.
Рафик Джагарян
Писал о Рафике Джагаряне, подвигам которого фронтовые газеты посвятили больше ста материалов. По свидетельству командира дивизии, Рафик был представлен к званию Героя Советского Союза. Однако документы затерялись где-то в дороге. Представление же пошло в Москву после очередного боя, который, к счастью, описан во фронтовой газете «За победу!»: «Подбежав к камням, Джагарян столкнулся с тремя гитлеровцами. Мгновенно нажал на спуск автомата. Короткая очередь, вторая… Три фашиста почти разом рухнули под ноги гвардейцу. Рафик брезгливо перепрыгнул через трупы врагов и устремился дальше. Путь гвардейца лежал к дороге. Но пули немцев вынудили Джагаряна и следивших за ним стрелков залечь.
с. 253
Гитлеровцы сидели в глубоких окопах у обочины дороги. Произошла заминка. Рафик отчетливо сознавал, что промедление в этот момент смерти подобно. Гитлеровцам нельзя давать опомниться. Джагарян напрягся, силясь найти какой-то выход из сложившейся обстановки. И ему пришло в голову смелое решение.
— Первой роте обойти справа. Вторая рота за мной! В атаку! — во весь голос скомандовал он.
Наши бойцы поняли его дерзкий замысел. Оживились. Открыли дружный огонь. Обманутые гитлеровцы дрогнули. Один за другим стали выскакивать из своих окопов». Далее газета рассказывает, как в считанные минуты была уничтожена целая рота фашистов. Награда не нашла героя. Перед самым окончанием войны он был ранен в ногу. Ее ампутировали.
Артавазд Адамян
В книге «Очаг» я рассказал о бывшем фронтовике Артавазде Адамяне, и через некоторое время пришло письмо от читателя, в котором говорилось: «До того мне невероятным и фантастическим показался Ваш рассказ об Артавазде Адамяне, что я, уж извините, в Ленинской библиотеке специально просмотрел те фронтовые газеты, на которые Вы ссылались. Действительно, невероятно…».
Газеты «На разгром врага!» и «Красный боец» печатали фотографии Адамяна с подписями под снимками:
«Мы не забудем, не простим. Врагу стократ мы отомстим». «Что сделали фашистские мерзавцы с сержантом Адамяном». На снимке отчетливо были видны выжженная на лбу Адамяна звезда и отрезанные пальцы. Думается, не будет большого литературного криминала, если и здесь приведу кусочек из моей беседы с Артаваздом, с которым встретился у него на Родине, в селе Неркин Кармир Шамшадинского района.
с. 254
Германские фашисты перенимали опыт Геноцида армян от своих турецких учителей
«…Немцы, требуя от меня, попавшего к ним в плен, данных о расположении наших частей и не получив ответа, начали методично и, я бы сказал, со знанием дела, истязать меня. Они словно растягивали «удовольствие». И я тогда подумал: слишком уж точно следовали немцы урокам своих учителей — организаторов Геноцида армян, главарей Османской Турции. Так уже поступали со своими жертвами и турки в пятнадцатом году, они действовали теми же методами. Меня даже не удивило, что у них не где-нибудь там, в гестапо, в тылу, а на фронте была специальная «заготовка»: железный прут со звездой на конце. Накалив его на огне, немец сначала приложил «форму» к правому предплечью. Я молчал. Через некоторое время раскаленная добела звезда была приложена к правой руке. Потом уж — ко лбу. И лишь потом они стали острым ножом отрезать мне пальцы левой руки. Причем они заставляли меня непременно смотреть на процесс пытки. Стоило мне только отвернуться, как следовал удар по лицу. В одном я видел свое спасение — в смерти. Но судьба распорядилась иначе…».
Сержант Адамян выжил. Он потерял сознание от шока. Но в какой-то миг дознание прояснилось так, словно ничего и не происходило в той страшной землянке, наполненной запахом горелого человеческого мяса. Вбежал солдат и что-то бросил по-немецки, едва переводя дыхание. Немцы выбежали на улицу, позабыв о пленном, который для них был уже мертвецом. Может, поэтому они на миг и позабыли о нем. Но этого мига было достаточно, чтобы истекающий кровью человек схватил автомат, оставленный в землянке. И не только автомат, но и гранаты.
с. 255
Боевое братство скрепляется не медалями
Да, выжили и Рафик Джагарян, и Артавазд Адамян. Они не знают друг друга. Разве что встретились на страницах моей книги. Но их объединяет не только то, что они почти сверстники, что оба были сержантами, что обоих представили к званию Героя Советского Союза, и в обоих случаях представления затерялись на военных дорогах (о том, что бумаги не дошли до цели, говорит тот факт, что за те конкретные свои подвиги они вообще ничего не получили, даже медали). Фронтовиков объединяет многое. Но вот что касается Рафика и Артавазда — тут прямо особый случай. У обоих уже после войны родилось по пятеро детей. И сейчас уже не счесть внуков. Целое богатство. Детьми богато государство. А ведь призадумаешься — так тонка была нить жизни обоих героев, что могла оборваться в любую минуту. Повезло. Не оборвалась. А теперь десять сыновей и дочерей. Около тридцати внуков. Вот уже и правнуки пошли.
Целый народ, огромная страна выстояли, выжили ценой жизни миллионов соотечественников. Между живыми и мертвыми, между оборванными и уцелевшими нитями — память и долг новых поколений. А память и долг реализуются прежде всего в готовности защитить Родину. Прогнать с родной земли врага, который оскверняет могилы отцов и дедов.
с. 256
«Последний выстрел», «Последний родник», «Последняя спичка». Перед тем, как совершить путешествие на собачьих и оленьих упряжках по Камчатской и Чукотской тундре, я опубликовал в «Литературной газете» очерк, который назвал «Последним выстрел». Речь в нем шла о чуть ли не в буквальном смысле слова последнем выстреле, совершенном в гражданской войне. Зимой двадцать второго – двадцать третьего годов горстка красноармейцев во главе с легендарным красным командиром Григорием Чубаровым совершила беспримерный поход через всю Камчатку на север, чтобы перекрыть дорогу удирающей к Аляске банде Бочкарева. Написал я об этом книгу. Назвал ее «Белый марафон». Но вот началом всей истории была статья «Последний выстрел».
Очерк мой о Севане перерос затем в книгу, которая так и называлась «Последний родник», ибо высокогорное озеро это является поистине последним и даже единственным родником, питающим все остальные большие и малые родники Армении. И тот, кто, как говорится, поднимает руку на Севан, тот, по существу, замахивается на будущее родины.
По Центральному телевидению показывали двухсерийный художественный фильм «Схватка», снятый режиссером Юрием Ерзнкяном на «Арменфильме». В основу сценария я положил рассказ «Последняя спичка» — об удивительном старике, оленеводе-коряке, который, по обычаю предков, предчувствуя приближение смерти, подался в тундру, чтобы больше не вернуться домой. «В тундре грешно быть в тягость молодым, у которых и без того хлопот полон рот». Так, или примерно так считают старики в тундре, где нет манной каши и детского сада. И молодая мать чуть ли не четыре года кормит грудью ребенка. Так что в чуме больной человек — это трагедия. А тем более — умирающий. Я не пытаюсь оправдывать полную драматизма традицию аборигенов Севера.
с. 257
Считаю, что вообще никто не вправе осуждать идею, которую тот или иной народ пронес через века. Просто в истории моего героя было так много «последних» событий, что я, помнится, запутался. И последняя пурга, и последний след, и последний сон, и последний костер, а стало быть, последняя спичка. Но у него, у моего героя Коммо, была и последняя схватка. Последний бой с волком. И с самим собой.
И вот, работая над книгой о Нельсоне Степаняне, собирая материал о его последнем бое, я невольно вспоминал и Чубарова, и Севан, за который сегодня весь народ ведет свой поистине последний, решающий бой, и старика Коммо.
Читал все, что было опубликовано о последнем бое Нельсона. По-разному описывали бой. Я обратил внимание, что по свежим следам очевидцы рассказывали о нем куда сдержаннее, чем спустя двадцать, тридцать лет.
Сразу после открытия памятника Нельсону Степаняну в Лиепае газеты страны опубликовали сообщение ТАСС о торжествах, состоявшихся в воинской части.
Потом с воспоминаниями в печати выступали боевые друзья Степаняна. В. Чечеткин писал:
«… Утром 14 декабря 1944 года разведка обнаружила в районе Лиепаи скопление кораблей противника. Боевой приказ летчикам-штурмовикам был предельно краток: «Атаковать и уничтожить!».
Рев моторов слился с частой палубой зениток. Тревожный голос в эфире на немецком языке оповещал: «Внимание! Внимание! В воздухе Нельсон!». Гитлеровцы уже изведали силу и меткость его ударов под Севастополем, Одессой, в боях за город Ленина и в небе Советской Прибалтики.
с. 258
Советские штурмовики, ведомые своим бесстрашным командиром, устремились к цели. Как всегда точно ложились бомбы. В воздух вместе с обломками кораблей подымались огромные фонтаны воды.
Коротким был этот бой. Шесть фашистских транспортов с продовольствием и боеприпасами пошли на дно. Но штурмовики вернулись на аэродром без своего командира…».
Первая письменная информация о гибели Нельсона сохранилась. Она находится в Архиве МО, ф. 53. д. 5, л. 43. Это письмо, написанное родителям Нельсона. Датировано оно 16 декабря 1944 года. Подписали двадцать два человека плюс «и другие». Среди них Герои Советского Союза, командиры, техники. В нем были строки: «14 декабря 1944 года при выполнении боевого задания в тяжелой обстановке, окруженный истребителями противника, он продолжал драться, и на горящей машине сбил немецкий самолет». Однако письмо не было отправлено.
Позже боевые друзья Нельсона расскажут Демилю Степаняну о том, почему не решились они тотчас же отправить письмо. Во-первых, никто не взял на себя эту печальную обязанность. Во-вторых, сам последний бой произвел на всех летчиков такое впечатление, что решено было послать новое ходатайство о присвоении Нельсону звания дважды Героя Советского Союза и о том, чтобы его именем назвать полк. Успокоили себя тем, что отправят письмо с дополнениями. Кстати, так никто и не сообщил родителям, которые, как уже было сказано, узнали о гибели сына лишь после публикации Указа от 6 марта 1945 года.
Очевидцем боя был Г. Кибизов:
«На всю жизнь останется в моей памяти сражение штурмовиков с превосходящими силами вражеских истребителей на подходе к порту Либава. Командование ВВС КБФ решило нанести комбинированный удар штурмовиков, пикировщиков и бомбардировщиков по кораблям противника в порту Либава.
с. 259
Наиболее трудная задача была поставлена перед штурмовиками — подавить средства противовоздушной обороны в порту и на кораблях. Выполнение этого ответственного задания возглавил Нельсон Степанян. На подходе к цели наши самолеты были атакованы тридцатью «фокке-вульфами». Завязался бой в воздухе. «Фоккеры» атаковали наши самолеты парами. Степаняновцы дрались как львы».
Фронтовые летописцы оставили истории, на мой взгляд, самое важное о том легендарном бое. Оставили имена участников схватки в воздухе. «Летчики-комсомольцы Андрей Волошин и Леонид Иванов пушечно-пулеметным огнем пустили одного стервятника на дно морское.” Второй пилот «фокке-вульфа-190» хотел уйти безнаказанно. Бывалый штурмовик Владимир Марков всей мощью своего грозного Ила обрушился на него, и дымящийся «фоккер» врезался в воду. Враг яростно продолжал атаковать наши самолеты. Воздушные стрелки мужественно охраняли своих боевых товарищей по оружию — летчиков. Меткими очередями из крупнокалиберных пулеметов сбивают «фокке-вульфов» младшие сержанты Петер, Черкасов, Комаров и другие. Всего уничтожено было в этом воздушном бою десять фашистских истребителей. Лично командир полка сбил один ФВ-190.
Кстати, в послужной список этот сбитый самолет не вошел. Он просто уже не нужен был. Хотя жизнь героя продолжалась. До смерти остались считанные минуты.
… Через считанные минуты, как потом напишет полковник Манжосов, «самолет Нельсона был подожжен и сильно поврежден. Экипажи, участвовавшие в бою, видели, как самолет командира пошел в крутое пике в сторону транспортов противника» (ЦВМ Архив, д. №37652-3)…
с. 260
На какой-то миг, казалось, бой прекратился. Казалось, в воздухе застыли, как по команде «замри!», все Илы и «фоккеры». Казалось, и друзья, и враги решили молча сопровождать взглядом последние метры и последние мгновения легендарного пути. Но к удивлению и друзей, и врагов «черная смерть» Нельсона не падала, как обычно стремительно и со свистом падают оставляющие за собой черный хвост самолеты. Словно огненный снаряд, пущенный неведомым снайпером, летела она к цели, неся смерть врагу. «Самолет Н. Г. Степаняна был подожжен. Моментально оценив обстановку и поняв, что горящий Ил-2 невозможно посадить на своей территории, он сделал резкий разворот и врезался в расположение транспортов противника» (Архив МО СССР, ф. 53, д. 13, лл. 53—57).
Я читал эти зафиксированные в государственном Архиве строки и думал о Николае Гастелло. Я уже писал о том, как вместе с двумя камчатскими друзьями Анатолием Сальниковым и Анатолием Гаврилиным совершал многомесячные переходы на самодельных лодках «Вулкан» и «Гейзер» по рекам и морям страны. У истока Днепра, недалеко от села Радошковичи мы остановились у памятника Герою Советского Союза Николаю Гастелло. У дороги, в открытом поле стоит памятник человеку, ставшему одним из первых героев войны. Николай Францевич Гастелло сражался всего четыре дня. Погиб 26 июня 1941 года.
Командир эскадрильи 207-го авиаполка 42-й бомбардировочной авиадивизии капитан Гастелло был опытным пилотом. Он окончил военную школу летчиков за восемь лет до начала войны. Принимал участие в Финской войне. На четвертый день войны во время нанесения удара по танковой колонне противника на участке дороги Молодечно-Радошковичи попаданием зенитного снаряда у самолета Гастелло был пробит бензобак. Возник пожар.
с. 261
Можно себе представить, как завизжал немецкий зенитчик от радости. Как-никак — прямое попадание. Но можно также представить, как искривилось его лицо, когда он увидел, как в следующее мгновение (опять «мгновение»!) горящий самолет сделал странный разворот и направился прямо на танковую колонну. В официальном историческом документе говорится: «Гастелло направил горящий бомбардировщик на скопление танков, бензоцистерн и автомашин противника, которые взорвались вместе с самолетом».
Напомню, что дорога Молодечно-Радошковичи вела на Москву. И танки, бензоцистерны, автомашины направлялись в Москву. И еще: немногие, наверное, знают, что капитан Гастелло был не один в бомбардировщике. И не он один решал, как поступить в создавшейся драматической ситуации. Ведь парашюты были у всех. Тех самых мгновений было достаточно, чтобы лейтенанты А. А. Бурденюк, Г. И. Скоробогатов и старший сержант А. А. Калинин во главе с командиром решили заплатить жизнью за то, чтобы враг хотя бы на час, на минуту был задержан на пути к Москве.
Четверо русских парней на четвертый день войны отдали свои жизни за Победу, которая должна была прийти еще через тысячу четыреста четырнадцать дней. Они направили горящий самолет на дорогу, желая поджечь не только танки, бензоцистерны и автомашины, но и саму землю, которая всегда должна гореть под ногами врагов.
с. 262
* * *
Я прочитал все, что было в разное время написано однополчанами о жизни и гибели Нельсона. Читал в основном документы, находящиеся в различных архивах. Хорошо себе представлял даже рисунок того или иного воздушного боя. И всюду мне виделась красивая улыбка Нельсона. Почти все подчеркивали, что он был удивительно улыбчивым человеком. Но вот никак не мог представить вечер четырнадцатого декабря 1944 года, ночь на пятнадцатое число. Утро следующего дня. И не пытался, как говорят, давить на собственное воображение. Знал, что любые усилия будут тщетными. Я не то что услышу, но и увижу саму мертвую тишину. Хотя ожесточенные бои шли и на следующий день и через два, три дня. И до восьмого мая сорок пятого года.
И я решил снова призвать на помощь документы. Для меня они, исторические документы, это зафиксированные мгновения, фотографии событий. И снимки эти останутся в веках. Как в веках останется запись заместителя командира полка Г. Кибизова:
«На следующий день после гибели любимого командира личный состав полка собрался на траурный митинг на аэродроме Паланга. В течение двадцати минут я не мог открыть митинг, так как на глазах у всех были слезы и сам я плакал. Это были слезы лютой ненависти к фашистским извергам, слезы всего советского народа, слезы, призывающие летчиков, воздушных стрелков, техников и авиационных специалистов к мщению за Нельсона.
Выступая на митинге, младший лейтенант, летчик Талдыкин выразил мысли и чувства всего полка: «Вчера мы потеряли человека, который на крыльях самолета пронес победу с Юга на Балтику, завоевал славу героя на всю нашу страну.
с. 262
Мы, летчики, больше всего чувствовали заботу и внимание Героя Советского Союза товарища Степаняна… Он был близок сердцу летчика, стрелка, техника. Он вечно будет жить в наших сердцах. Жить и общаться с нами. Нет пощады врагу! Мы заверяем командование, что отомстим врагу за своего любимого командира».
Через два дня, 16 декабря, снова собрались на митинг, посвященный, как сказали в своих выступлениях Андрей Волошин и Леонид Иванов, не смерти, а жизни Нельсона, который, по их мнению, продолжал быть ведущим шестерки в бою. А в бою том были сбиты три «фоккера», были потоплены транспорт, баржи и корабли общим водоизмещением в двадцать пять тысяч тонн.
В декабре в «Известиях» появилась информация об ожесточенных воздушных боях в районе Либавы. В ней говорилось о том, что принимал в боях участие Нельсон Степанян. И ничего о гибели.
Газета не сразу дошла до Еревана. Кто-то привез с собой номер «Известий» из Москвы в Ереван поездом. Вартануш Степанян читала информацию и ночью сказала мужу, что сердцем чует что-то неладное. Геворг Константинович успокаивал ее как мог. На следующий день оба они написали сыну. Обычно они подписывались под одним письмом, а тут, судя по всему, скрывали друг от друга свои письма, которые встретились уже на почте и вместе отправились в далекую дорогу, к месту гибели адресата. В той газетной публикации не было названо имен других участников боя. Не было названо и имя капитана Румянцева, о котором напишут в документе, хранящемся сегодня в Музее Военно-Морского флота: «В этом невиданном сражении погибли героической смертью Герой Советского Союза командир полка гвардии подполковник Степанян и штурман АЭ капитан Румянцев».
с. 264
Погибли героической смертью. Армянин и русский. Смерть, принесшая сразу сотни смертей врагу. Смерть, приблизившая День Победы. Смерть, спасшая жизнь.
Призадумаешься, так оно и есть. Каждый погибший на войне приближал День Победы и спасал жизнь на земле. И, может, предчувствуя близкий конец, Нельсон все больше писал о жизни, а не о смерти.
… В моих жилах течет не только кровь моего отца и моей матери, но и кровь тех многих поколений, которые жили до нас. И я убежден, кровью надо платить не только за сладкую память о прошлом, но и за жизнь, которая придет к нам в будущем.
… Сегодня молодые еще парни Румянцев, Талдыкин, Волошин и другие спрашивают во время разбора полета: «Почему вы все время полет называете жизнью?». Я улыбался им. Как мне объяснить им, этим чистым и неопытным парням, что каждый отрезок жизни — есть не часть, а сама жизнь? А жизнь учит лишь тех, кто ее изучает.
… В разное время жизнь ставит перед нами разные цели. Сейчас перед всеми нами одна цель — победа. А путь к ней сокращают подвиги.
… Только жизнь. Не люблю я слово «смерть». Хорошо было сказано мудрецом, что, когда умирает человек, на его место приходит другой, ибо нет ничего богаче народа.
… Каждое поколение по-своему отвечает на вопрос: «Что останется от нас после смерти?». От моего поколения или должна остаться победа или… нет, только победа. Второго не дано…
Кто-то из молодых летчиков после гибели Нельсона взял из рук заместителя командира книжку Героя, подержал в руках и сказал: «Вот что осталось от бати». С ним не соглашались. Приводили слова Нельсона о том, что после смерти солдата остается победа.
с. 265
Значит, он вслух читал друзьям свои записи.
А орденскую книжку послали в Ереван. Полковник Г. Манжосов писал родителям Нельсона:
«Тов. Степанян умело воспитывал летчиков и беспрерывно личным героизмом показывал пример в бою, поэтому светлая память о командире-герое будет всегда воодушевлять на самоотверженное выполнение обязанностей, возложенных на нас Родиной. Нами возбуждено ходатайство перед Президиумом Верховного Совета СССР о присвоении имени тов. Степаняна полку, которым он командовал.
При этом высылаю Вам на хранение, как память о славном сыне — дважды Герое Советского Союза, его наградные документы: книжку Героя за № 608, орденскую книжку за № 100313 и временное удостоверение № 58049».
«После смерти солдата остается победа». За два месяца до Победы правительство увековечило память героя. Указ Президиума Верховного Совета СССР о награждении Героя Советского Союза подполковника Нельсона Георгиевича Степаняна второй медалью «Золотая Звезда» был подписан М. Калининым и А. Горкиным. Указ заканчивался словами: «Соорудить бронзовый бюст и установить его на постаменте на родине награжденного».
Сто четыре бронзовых бюста. Таково число дважды Героев Советского Союза, получивших это звание в годы войны. Добавим, как уже говорилось, имена трех трижды Героев — Жукова, Покрышкина, Кожедуба.
Уже после войны дважды и трижды Героям вручались специальные грамоты о награждении второй или третьей медалью «Золотая Звезда» и о сооружении бронзового бюста на Родине героя. Двадцатого декабря 1946 года Указ Президиума Верховного Совета СССР подписали Шверник и Горкин.
с. 266
«За образцовое выполнение боевых заданий командования на фронте борьбы с немецкими захватчиками, дающее право на получение звания Героя Советского Союза, Президиум Верховного Совета СССР указом от шестого марта 1945 года наградил вас второй медалью «Золотая Звезда» и постановил соорудить бронзовый бюст на Вашей Родине».
Через три недели, 16 января 1947 года, Николай Михайлович Шверник подписал письмо, которое официально называлось «Извещение Президиума Верховного Совета СССР семье Степаняна Н. Г. о героической гибели летчика». В нем говорилось:
«По сообщению военного командования подполковник Степанян Нельсон Георгиевич в боях за Советскую Родину погиб смертью храбрых. … Посылаю вам две грамоты Президиума Верховного Совета СССР — о присвоении Степаняну Н. Г. звания Героя Советского Союза и о награждении его второй медалью «Золотая Звезда» для хранения на память о муже и сыне — герое, подвиги которого никогда не забудутся нашим народом».
Подвиги, которые сокращали путь к победе.
И мне хочется рассказать Нельсону о том, что же было там, в районе Либавы, после 14 декабря 1944 года.
Для того, чтобы составить своеобразный доклад Нельсону, мне пришлось просмотреть множество архивных материалов, прочитать документальные и мемуарные книги Н. К. Смирнова «Матросы защищают Родину», В. Ачкасова и Б. Вайнера «Краснознаменный Балтийский флот…», И. Чернышева «На морском охотнике», Г. М. Трусова «Подводные лодки в русском и советском флоте», Г. Л. Розанова «Последние дни Гитлера», Н. Кононыхина «Бои за Советскую Прибалтику», Е. Преображенского «Авиация флота в боевых действиях по разгрому врага». Проштудировал книгу, выпущенную в в Лиепае под редакцией В. Гришина, изучил все те издания, где имеются упоминания о Нельсоне Степаняне.
с. 267
— Дорогой Нельсон, — начал я свой доклад, — военные историки напишут о твоем последнем бое, как о «комбинированном ударе». Они напишут, что через неделю после того, как Степанян и степаняновцы совершили свой подвиг, авиация Балтийского флота нанесла новый комбинированный удар по кораблям противника. Это значит, в бой вступили войска всех родов авиации. Бомбардировщики, штурмовики, истребители. В тот день штурмовиков повел в атаку полковник Манжосов. Прямым попаданием бомб были потоплены два вражеских транспорта, два сторожевых корабля.
Ты, наверное, не знал, что во время твоего последнего боя ты и твои ребята сбили десять самолетов. Ровно десять были сбиты и через неделю в бою, который полковник Манжосов посвятил тебе.
Немцы не считались с потерями, стремясь любой ценой выдержать график вывода своих войск из Лиепаи к портам Германии.
Ад, о котором ты часто писал, продолжался долго. До победы. Даже до десятого мая. Никто ведь тогда не знал, что об этом самом аде каждый день, чуть ли не каждый час говорилось в логове Гитлера. Американский историк напишет в своей книге «Битва за Атлантику выиграна»: «Еще до смерти Гитлера Дениц направил в Балтийское море для эвакуации немцев, отступавших под натиском русских армий, много кораблей и судов. Монтгомери неофициально разрешил продолжать эвакуацию, которая шла до 9 мая, когда вступил в силу документ о безоговорочной капитуляции».
с. 268
Имя твое часто произносилось в эфире. Немец не знал, что ты погиб. Все еще шарахались в сторону, услышав в наушниках «Внимание! Внимание! В небе Нельсон!». Хотя в ту пору с полным правом можно было сказать и о том, что в небе Удальцов, Акаев, Марков, Попов, Манжосов, Лазарев, Глухарев, Радзиевский и многие летчики Балтики.
Одиннадцатого марта сорок пятого года твой ученик Е. Удальцов в газете «За победу!» призвал своих друзей воевать так, как учил Степанян. А двенадцатого парни твоего полка потопили два транспорта, три сторожевых корабля и сбили четыре «фоккера».
Двадцать седьмого марта сорок пятого года полковник Манжосов написал твоему отцу следующие слова:
«Примите, дорогой Георгий Константинович, от меня и от всех летчиков моего соединения наше заверение в том, что смерть любимого Вашего сына и нашего друга Нельсона будет жестоко отомщена». Но командир соединения не сообщил о том, что накануне, 26 марта 1945 года в тридцати километрах юго-западнее Лиепаи был обнаружен конвой в составе двух транспортов, танкера, двух сторожевых катеров, следовавших в порт. Приведу цитату из официального документа: «Чтобы не терять времени на организацию комбинированного удара и успеть разгромить конвой до входа в порт, было решено нанести удар только штурмовиками. Через час после обнаружения конвоя две группы штурмовиков (одна группа подавления средств противовоздушной обороны, вторая — ударная) двумя заходами атаковали и разгромили конвой, потопив транспорт, танкер и сторожевой корабль и повредив второй транспорт».
Двадцать первого апреля 1945 года, спустя сто двадцать семь дней после твоей гибели, фронтовая газета «Летчик Балтики» весь номер посвятила тебе. В передовой статье говорится:
с. 269
«Дважды Герой Советского Союза Нельсон Георгиевич Степанян — славный боевой патриот великой советской державы, ему подражают летчики всех морей. Его ученики бьют сейчас врага в порту Пиллау, в Германии, в германских базах. Сегодня они рассказывают в нашей газете о том, чему их научил знаменитый штурмовик. Да, они прошли большую школу. В их ударах чувствуется тактика Нельсона Степаняна, о которой в нескольких словах можно сказать так: «Победа во что бы то ни стало!».
Подполковник Лазарев привел в газете твои слова, которые для летчиков-штурмовиков стали девизом: «Любишь Родину — отправляй немецкие корабли на дно морское». И добавил: «Школа Нельсона Степаняна видна в смелых и дерзких атаках балтийских штурмовиков».
Старший лейтенант Глухарев никак не мог примириться с тем, что учитель погиб. Он писал о тебе в настоящем времени и через сто двадцать семь дней. «Смелостью отличается атака дважды Героя Советского Союза Степаняна. До подхода к цели он маневрирует, но, ложась на боевой курс, уже сворачивает, идет спокойно, уверенно, подавляя врага силой своего огня. Смелость Степаняна сочетается с умелой тактикой, лишенной какого-либо шаблона. Благодаря этому, он берет верх над неприятелем».
Герой Советского Союза Акаев писал: «Ведя нас в бой, Нельсон Степанян учил личным примером. Все это не проходило для нас бесследно. Учебную подготовку, воспитание людей, я, как это делал Степанян, целиком подчиняю интересам выполнения боевых задач. Мое подразделение снискало себе доброе имя и идет только на поражение цели».
с. 270
Герой Советского Союза Попов тоже писал о конкретных задачах. «Руководя подразделением, я следую примеру Н. Г. Степаняна, анализирую все вылеты, изучаю особенности каждого летчика и, таким образом, составляю группу для выполнения того или иного боевого задания».
Лейтенант Радзиевский рассказал читателям, как, переняв опыт командира, уверенно и спокойно командовал сам, сосредоточив мысли на ведомых. Так он бомбил Пиллау. Так он намерен воевать и дальше. До победы.
Что же было после того, как увидел свет «Летчик Балтики», посвященный памяти Нельсона Степаняна? Была война. Были еще семнадцать дней войны. В те дни, обращаясь к своим войскам, командующий Вторым Прибалтийским фронтом маршал А. И. Еременко писал: «Не выпустим из Курляндского котла ни одного живого гитлеровца, не дадим врагу перебросить на другой фронт ни одного танка, ни одного орудия, ни одного снаряда, ни одной гранаты». В те дни уже стало ясно, что приказ Гитлера от восемнадцатого апреля «Во что бы то ни стало удержать Курляндию» командование группой войск не сможет выполнить.
Дорогой Нельсон! Каждый миг приближал победу, о которой ты так мечтал. Но чем ближе был этот день, тем ожесточеннее шли бои. Третьего мая, за пять дней до победы, за пять с половиной дней до официальной капитуляции, недалеко от того самого места, где произошел твой последний бой, в городе Талсы состоялось совещание командующих родами войск окруженной в Курземе группы немецких войск. На совещании гитлеровские генералы честно признались друг перед другом, что приказ фюрера невыполним. Они уже знали, что фюрера нет в живых. По крайней мере им успели сообщить, что преемником Гитлера вот уже два дня официально является Дениц…
Часть 10 (с. 271-288) http://crossroadorg.info/balayan-271-288/