Часть 8
с. 211-240
Остальные части – http://crossroadorg.info/balayan-stepanyan/
с. 211
Конец 1944 года на Балтике показал: человек может выдержать то, что не сможет железо
В передовой статье газеты «Ленинское знамя» от 13 ноября 1955 года, озаглавленной «Служить Родине так, как служил ей дважды Герой Советского Союза Нельсон Степанян», говорится: «Совершил 239 боевых вылетов»… И далее приводится все тот же перечень показателей, который был зарегистрирован к 18 августа 1944 года. Цифры эти из года в год, даже спустя тридцать и сорок лет, переходили из издания в издание. Последние без малого четыре месяца героя остались в тени. А между тем это были те месяцы, о которых Степанян писал 30 ноября: «За эти три месяца я пережил больше, чем за прошедшие три года войны». Челноков: «Еще одна такая осень и можно с ума сойти». Мазуренко: «Теперь, пройдя через октябрь и ноябрь сорок четвертого года, я убедился, что человек может выдержать то, что не сможет железо. Но ничто даром не проходит…».
За три дня до своего последнего письма, второго декабря 1944 года, вместе с пятью ведомыми поднялся Нельсон в воздух на выполнение боевого задания. Потопили один транспорт, один сторожевой корабль. Чудом уцелели сами, пройдя сквозь частокол зенитного огня. Во время разбора полета командир сказал: «И на сей раз счастье было на нашей стороне. Но должен сказать, что оно, счастье, было управляемо. Все действовали отлично». Из воспоминаний друзей видно, что был он в тот день в приподнятом настроении.
Переписка с родными в декабре 1944-го
Получил письмо от Фиры, которая прислала мужу свежий снимок сына. Всем успел сказать о фотографии Вилика. Иным — даже дважды. Одному сказал, что получил снимок, на котором запечатлен карапуз. Другому — «запечатлен мой хулиган», третьему — «мой бандит». А вечером сел и написал письмо. Но не Фире, не Вилику.
с. 212
Отцу написал:
«Теперь я знаю, как ты переживаешь за меня, папа. Сегодня Фира прислала мне фотографию Вилика. Вырос он у меня. Я смотрю сейчас на его личико и думаю: а вдруг с ним что-то случится. Ведь там, где я нахожусь, «что-то» случается каждую минуту с моими друзьями. И мне кажется, всюду так. Я так думал и почувствовал, как впервые закололо сердце. И, конечно, теперь уже очень хорошо понимаю тебя. В последнее время часто думаю о тебе. Потерял двух сыновей, встретил с фронта раненого третьего, и ночей не спишь, все переживаешь за четвертого. Да еще стараешься при всем этом выглядеть молодцом при маме нашей. Стараешься успокоить ее. Обо всем этом я тебе уже не раз писал. Но сегодняшнее письмо и этот снимок Вилика навевают новые мысли, которые, оказывается, вовсе и не новые. Я просто ставлю себя на место моего Вилика. Стараюсь и пытаюсь вспомнить себя в его возрасте. Ничего у меня не получается. Лишь думаю о тебе. Ты всегда стеснялся в нашем присутствии не то что обнять маму, а даже приласкать, нежное слово сказать. Хотя мы с братьями догадывались: ты нежно любишь маму. И когда я читал потом о том, что уважать женщин — это долг, которому всякий честный человек должен повиноваться с рождения, то вспоминал тебя. Я уже знал, что кто-то это о моих родителях сказал: любить — это находить в счастье другого свое собственное счастье. Любить, значит жить жизнью того, кого любишь. Но я знаю и то, что вы так нежно любили друг друга не из-за нас, а для нас. Уж лучше, папа джан, вы грубили бы друг ДРУГУ> лучше бы день и ночь ссорились, оскорбляли друг друга. Может, тогда я так не страдал бы, как сейчас, так, может, не переживал бы. Скоро два года будет как я не видел вас. Целая вечность. Смотрю на Вилика и думаю о том, как вы сидите друг подле друга и воркуете, как голуби. Я думаю о вас, думаю о Вилике и Фире и хочется в такие минуты только одного: взлететь в воздух, прилететь к вам.
с. 213
Но чувствую, как тяжелеют крылья. Что-то держит меня. Тянет назад. Током меня бьет. Громко говорит мне: нельзя. Враг топчет землю. Сыновья не должны оставлять поле боя. Сыновья, ставшие отцами, должны думать и о вчерашнем дне Родины, и о завтрашнем. Как хорошо, папа, что есть на этой земле семья Степанянов. Знаешь, я по старой привычке продолжаю даже здесь, в этом, аду, делать записи в блокноте. И не очень давно я записал слова одного хорошего человека, который сказал, что семья — один из шедевров природы. Мы так и не успели пожить с Фирой. Не успел Вилик мой научиться ходить по земле, как началась война. Но именно война научила меня мудрости: жить только для семьи — это животный эгоизм, жить для одного человека — низость, жить только для себя — позор.
Мы еще успеем с тобой, папа, поговорить о моем Вилике. А пока я спешу. Идет сильный дождь. Все время забываю сказать, что письма я пишу чаще всего в дождь».
До последнего боя осталось двенадцать дней.
* * *
Воспоминания Георгия Кибизова
Бывший заместитель командира авиационного полка полковник запаса Г. Кибизов рассказывал Демилю Степаняну о том, как Нельсон разъяснял юному, еще безусому пилоту, почему советский летчик не имеет права живым попасть в руки врагу. Юноша спросил, рдея перед огромным авторитетом командира: «Ну, а как же быть, товарищ подполковник, если потеряешь сознание и тебя возьмут в плен?». Нельсон улыбнулся, дал понять, что он не удивляется вопросу, что, мало того, даже ожидал его, а потом сказал:
с. 214
«Тут ведь дело не в том, что мы получили установку — в плен не сдаваться. Дело в том, что, как писали газеты, немцы всегда радуются и потирают руки, когда им в эти самые руки попадает советский летчик. Так что тут двойная беда. И сам сгорел и врага обрадовал. Должна же быть у морских летчиков своя традиция? Вот мы и имеем такую традицию. И еще: в отличие от пехотинца, если летчик теряет сознание, то он погибает вместе с самолетом. А если горит пока только самолет, то всегда, как нам показал великий Гастелло, как нам показывали наши боевые товарищи, наши братья и друзья, у пилота всегда имеется последняя возможность направить самолет на врага». Юноша не унимался: «Ну, а если в это время внизу нет врага?». На что Нельсон ответил: «Такого не бывает. Боевые вылеты просто так не совершаются. Мы поднимаемся на бой, заранее зная куда идем. А идем туда, где есть противник. Будь то в воздухе, на воде или на суше. Не надо забывать, что мы не просто летчики, мы — советские летчики. Чкалов так прославил советского летчика, что сделал из него легенду. А легенду нужно продолжать, нужно питать».
Один из молодых штурмовиков, считавший Степаняна своим кумиром, наизусть шпарил цифры, — сколько потоплено командиром судов, каково их общее водоизмещение. А потом спросил неожиданно: «Почему у морских летчиков на счету так мало сбитых вражеских самолетов?». Нельсон расхохотался и быстро ответил: «Ну, скажите, братья мои, а почему у не морских летчиков на счету так мало потопленных судов? Все верно. Мы же — морские летчики. Мы штурмовики, а не истребители. Нам же к летному обмундированию как-никак дают тельняшку. И потом ведь мы «сбиваем» вражеские самолеты на земле, не даем им взлететь. Правда, это нам в счет не идет. Славою сочтемся потом. И я признаю одну бухгалтерию — победу».
с. 215
Воспоминания Антона Карасева
Герой Советского Союза Антон Андреевич Карасев пишет в своих воспоминаниях: «В марте 1942 года 28 самолетов марки Ю-88 произвели посадку на аэродроме Котлы, который находился в 116 километрах от Ленинграда. Эти самолеты должны были бомбить Ленинград, его промышленные объекты и базы. Штурмовикам была дана задача уничтожить эти самолеты прямо на аэродроме, не позволить им вылететь на Ленинград.
На задание вылетела группа самолетов под командованием командира полка Хроленко. Степанян был в этой группе заместителем. Мы подошли к аэродрому незаметно и начали в упор расстреливать эти самолеты. Во второй атаке немецкая зенитная батарея открыла огонь по нашим самолетам. Но было поздно — первый ряд «юнкерсов» уже горел.
После третьей атаки наши самолеты начали отходить, но вдруг Нельсон Георгиевич отрывается от своей группы, выпускает шасси и как бы заходит на посадку. Немцы прекратили огонь и стали наблюдать, как русский летчик производит посадку на аэродроме врага. Но Степанян вдруг делает поворот на стоящие в стороне четыре самолета и поджигает их. После этого он убрал шасси и присоединился к своей группе самолетов. Эту военную хитрость мог применить только смелый, храбрый, грамотный летчик. Рискуя своей жизнью, в этом бою наши летчики сожгли 22 самолета Ю-88 и шесть самолетов вывели из строя. Таким образом, благодаря мужеству и бесстрашию наших летчиков, их беззаветной любви к Родине, та группа самолетов противника не сделала ни одного вылета на Ленинград. И ленинградцы не забудут этого никогда».
Двадцать два самолета сожгли, шесть вывели из строя. В общей сложности двадцать восемь самолетов не смогли подняться в небо. «Черная смерть», как немцы называли Ил-2, сделала свое светлое дело. А то, что цифры эти не пошли в актив летчикам… Прав, конечно, Нельсон — все идет в «бухгалтерию победы».
с. 216
Воспоминания Михаила Клименко
Читая воспоминания бывших фронтовиков о Нельсоне, я обратил внимание, что многие авторы непременно подчеркивают какое-то особое отношение командира полка к молодым, которые сами тянулись к прославленному асу. Бывало, соберет на беседу только и только молодых и непременно сначала расспросит о доме, о родителях. Клименко рассказал Демилю, как однажды Нельсон вывел из строя молодого парня и отстранил того от полета. Никто в звене не мог понять, что случилось. Лишь потом выяснилось, что Нельсон заметил в Парне что-то неладное. Оказалось, молодой штурмовик получил письмо, из которого узнал, что невеста не будет ждать. Командир не успокаивал парня, не поучал, не читал проповеди. Сказал лишь, что никто не имеет права подниматься в воздух, если мысли его заняты чем-то посторонним. От каждого во время полета зависит судьба всего звена. В одинаковой степени зависят друг от друга ведущий и ведомый. Не поняли друг друга — баста. Не только сами попали в беду, но и сработали на радость врагу. Нельсон сказал «незадачливому» жениху: «Когда ты сам почувствуешь, что готов к полету, честно скажешь, и я тебе разрешу». На следующий день парень совершил успешный вылет. Сбил «юнкере».
По флотской традиции молодежь называла Нельсона батей. И он знал об этом. Знал и гордился такой честью. Со своими сверстниками, как только речь заходила о «салагах», непременно говорил о самом, на его взгляд, важном: «Нам надо под конец войны как можно бережнее относиться к молодежи. Завтра они будут стране нужнее, чем мы».
с. 217
* * *
А.Г. Иоаннисян о жадном интересе Нельсона Степаняна к истории, в т.ч. Армении
Все свободное от полетов и учебной работы время Нельсон отдавал чтению книг. Друзья потом напишут, что он часто признавался: «Все уже было раньше. Хотелось одного — летать и летать. И не знал, что в книгах накоплен целый мир, без которого никак нельзя». И он познавал с жадностью этот мир.
Историк Джон Киракосян, которому доводилось в марте сорок третьего года видеть Нельсона в ереванском Доме пионеров, рассказывал мне о том, как его учитель Ашот Гарегинович Иоаннисян показывал ему письма, полученные с фронта от Нельсона Степаняна. Сам Джон написал брошюру о своем учителе. Со статьями в печати, с лекциями по радио и в студенческих аудиториях выступал по случаю девяностолетия Иоаннисяна. Многое мог сказать об этом выдающемся государственном и партийном деятеле, бывшем первом секретаре ЦК Компартии Армении, академике Академии наук Армянской ССР. Но больше меня интересовали рассказы о лисьмах Нельсона, ибо в архивах их нет. Возможно, они хранятся в личных архивах покойного. Нельзя забывать, что письма пересылал Иоаннисяну отец Нельсона. Сохранилось лишь одно письмо академика. В нем он писал о том, что Нельсон после окончания войны непременно должен стать историком. И что размышления летчика-штурмовика об истории Киликийского царства сами по себе представляют большой интерес.
Именно об этих «рассуждениях» рассказывал академик Иоаннисян своему ученику профессору Киракосяну. О том, что Нельсона интересовала история Киликийского царства, можно судить и по тому, как он исчеркал страницы учебника «История армянского народа». Книга эта вместе с другими книгами и личными вещами была передана в Паланге родственникам Нельсона.
с. 218
Ученый-историк Ашот Иоаннисян признался Джону, что он поражался способности Нельсона рассматривать исторические события через призму своей военной профессии.
* * *
Страсть к истории у Нельсона можно понять. Она, если говорить сегодняшним языком, генетически была обусловлена, с одной стороны, по признанию матери героя, ее дед писал историю Шуши. С другой — какую бы профессию ни избрал армянский юноша, он считает своим долгом изучить историю. И это понятно: враг, захвативший твою Родину, постепенно начинает «захватывать» и историю твоей Родины тоже. Как бы это не было преступно по отношению к целому народу, но для завоевателя все тут логично. И чтобы дать ему отпор, нужно самому хорошо знать историю.
Я, например, глубоко убежден, что Нельсон, несколько месяцев находясь в Латвии, успел прочитать очень многое о прибалтийских республиках. В одном из писем Клименко заметил, что Нельсон особенно пристрастился к чтению после возвращения из Ташкента в апреле 1942 года. Привел даже слова Нельсона: «Есть люди, которые при смене настроения хотят кушать, а я читать хочу».
Что же случилось в Ташкенте? Почему Клименко невольно обратил внимание, что именно после возвращения из Средней Азии у Нельсона часто менялось настроение? Брат Нельсона начал было разговор о той поездке в Ташкент, но я не захотел слушать.
с. 219
Последнее письмо Нельсона родным 5 декабря 1944 г.
Читатель знает о письме Нельсона родителям из Ташкента. Там были такие строки: «… я получил несколько писем от Фиры, и прилетающие товарищи рассказывали, какая обстановка создалась вокруг нее. Я попросил разрешения выехать, тем более была возможность».
В том же письме Клименко есть такие слова: «Нельсон не любил, когда мужчины рассказывали о своих любовных похождениях. Прерывал собеседника, если тот смаковал какие-то подробности. Один из наших близких друзей, несмотря на молодость, успел уже жениться и развестись. Как-то он нехорошо говорил о своей бывшей жене. Нельсон резко прервал его: «У тебя же дочь. Как тебе не стыдно так говорить о матери своей дочери! С женой можно развестись, а как быть с дочерью? Уж если развелся, сделай так, чтобы ребенок не очень страдал».
Пятого декабря 1944 года Нельсон Степанян написал свое последнее письмо домой. День был тяжелый. Немец все еще крепко стоял в Курляндии. Немецкие войска Курляндской группировки на фронте протяженностью в двести восемь километров имели больше двадцати дивизий. Как пишут военные историки, средняя плотность без учета резервов составляла одну дивизию на десять километров фронта. Да и в резерве были немалые силы. Семь дивизий и одна мотобригада — СС «Нидерланды». И такая армада была сконцентрирована на относительно небольшом участке земли к пятому декабря, когда мир, казалось, облегченно вздохнул.
В тот день Нельсон писал домой: «Здравствуйте, дорогие папа, мама, Маня, Демиль, Ляля! Вы не обижайтесь, что я редко пишу, сами знаете, что немного стал ленивым. Так что с меня пример не берите. Здоровье мое неплохое. Живу по графику, только беспокоюсь, когда долго не получаю писем от вас.
с. 220
Работаем по-прежнему неплохо. Делаем все, чтобы отлично выполнить приказы, тем более что теперь приходится воевать, бить немецких бандитов в их собственном логове. Вот и все. Самое основное — это наша боевая работа. А тут успехи неплохие. Стало быть — дела вообще хорошие. На этом кончаю. Пишите почаще и подробнее. Передайте привет всем, всем! Целую крепко, Нельсон. 5 декабря 1944 года».
До смерти осталось девять дней.
* * *
Во многих письмах Нельсона можно встретить словосочетание «боевая работа». Но меня больше всего поразило это «работаем по-прежнему неплохо».
Так писал он пятого декабря.
Бой 4 декабря 1944 г.
А вот четвертого декабря был бой. И штурмовики, говоря языком Нельсона, действительно «поработали неплохо». В тот день командование Курляндской группировки войск получило повторный приказ Гитлера: обороняться «до последнего солдата». В ответ командующий группировкой генерал-полковник Франц Шернер, прозванный историками «кровавым Францем», дал войскам приказ: «Фюрер приказал Курляндской группе армий защищать Курляндию. Причины этого ясны. На нынешнем этапе войны борьба ведется за Германию, как за крепость. Старый военный опыт показывает, что у каждой крепости есть внешние форты… Курляндия является внешним восточным фортом Германии».
В своем сравнении, конечно, «кровавый Франц» был прав. Бои шли как за взятие крепости. Имея в «котле» огромное количество истребителей и бомбардировщиков, Шернер, а впоследствии Гильперт, давали команду, чтобы всякий раз поднималась в воздух сразу большая стая самолетов. Смысл заключался в том, чтобы отвлекать внимание советских штурмовиков от морских целей. Мол, пока в воздухе будут возиться летчики, глядишь, караван с войском успеет проскочить к Восточной Пруссии.
с. 221
В тот день, четвертого декабря, на крохотном кусочке неба скопилось двадцать восемь «юнкерсов». Герой Советского Союза Антон Андреевич Карасев, который до конца 1943 года воевал бок о бок с Нельсоном, впоследствии не раз писал о своем боевом друге. Об этом здесь уже говорилось. Карасев рассказал Демилю, что он, собирая материалы о последних боях Нельсона, установил: четвертого декабря произошел воздушный бой, чем-то напоминавший сражение в августе 1942 года. Только на сей раз было сложнее и опаснее. Потому что на сей раз приходилось летать и над открытым морем, и над берегом, по которому подвозили в порт живую силу и технику. В порт шли колонны танков, железнодорожных составов с цистернами. И надо было метаться от берега к открытому морю, по ходу дела вступая в бой с противником уже в небе.
Посмотрим, как описывает тот похожий бой прославленный ас Карасев:
«В августе 1942 года авиаразведкой была обнаружена крупная колонна танков, бронемашин и автоцистерн с горючим. Она следовала от Луги до Таллина. Для уничтожения этой колонны была послана группа штурмовиков, специально вооруженная реактивными и бронебойно-зажигательными снарядами, противотанковыми бомбами. Так как колонна была длинная, было решено производить атаку с хвоста. Колонна фашистов, заметив нас, увеличила скорость. Штурмовикам трудно было различить, где танки, где автомашины, где автоцистерны, так как колонна была покрыта густой пылью.
Штурмовики с малой высоты обрушили свой смертоносный груз на колонну противника. Было сделано шесть атак, в каждой атаке сбрасывалась часть бомб, часть реактивных снарядов.
с. 222
На подбитую автомашину, танк или цистерну в пыли наскакивали другие машины, образовался завал. Немцы сами ломали свои машины. Вдруг Нельсон Георгиевич заметил, что танки и машины сворачивают с дороги и спешат укрыться под навес. Он, не долго думая, атаковал это убежище, поджег его в нескольких местах. Из-под навеса появились длинные языки пламени, сопровождаемые взрывами».
Так вот «неплохо сработали» штурмовики в августе сорок второго и так, только «в два раза сложней» было четвертого декабря 1944 года.
Нет данных о том, как прошел день пятого декабря. Думается, что, если Нельсон сел за письмо, погода была нелетная. А вот на следующий день с утра выглянуло солнце. День обещал быть тихим, морозным. Море с утра было покрыто мелкими белыми барашками. К полудню словно кто-то гигантским утюгом прошелся по поверхности воды и сотворил одним махом … штиль. Но именно с полудня звонкую тишину морозной Балтики нарушил рев самолетов противника. Они кружили над бухтой. То собирались в стаю, то, словно после взрыва, устремлялись в разные стороны. То летели на юг, то на север. Они явно вызывали на бой советских летчиков. Нельсон Степанян дал своей группе команду готовиться к вылету, но со взлетом не торопился. В группе было несколько молодых штурмовиков, которые никак не могли понять, чем вызвано такое, по их мнению, замешательство. А «юнкерсы» продолжали кружить, собираться вместе, разлетаться. Нутром чувствовал Нельсон, что противник хитрит. Чего ради какой-то спектакль разыгрывать? Так близко подошли к Паланге и не думают ни бомбить, ни обстреливать. Неожиданно он соскочил с машины. Приказал всем подойти к нему.
с. 223
Спрыгнули ребята на землю. Подбежали к командиру, не скрывая своего недоумения. А командир весь сиял, даже хохотал.
— Слушай мою команду, — вдруг посерьезнев, сказал он. — Идем мы в другую сторону. Немцы большой группой поднялись в воздух и приглашают нас к воздушному бою. Они же не дураки. Заманить нас хотят. Отвлечь внимание. Значит, в это время из порта выходит караван, а под транспортом и кораблями на большой глубине сейчас идут подлодки. По машинам!
Об этом дне рассказал брату Герой Советского Союза Е. Удальцов, который 11 марта 1945 года в газете «За победу!» написал заметку «Наш учитель». В ней один из абзацев начинается словами «Мне памятен боевой день ..». Это было шестого декабря 1944 года. Заметка в целом о Нельсоне:
«Меня как летчика-штурмовика воспитал дважды Герой Советского Союза Нельсон Георгиевич Степанян. Когда он стал командиром нашей части, я был рядовым пилотом.
Нельсон Георгиевич отдал много времени и сил подготовке летного состава. Ни один вылет, ни одна ошибка не оставались без тщательного разбора с его стороны. Постоянно передавая молодым свой богатый боевой опыт, он помог многим из нас овладеть техникой бомбоштурмового удара.
Когда предстояли сложные и трудные полеты, Нельсон Георгиевич сам садился в самолет и водил нас в бой, личным примером показывал, как надо бить врага наверняка.
Мне особенно памятен боевой день, когда мы наносили удар по военно-морской базе. Во главе группы «Ильюшиных» вылетел Нельсон Георгиевич. Искусным маневром он внезапно вывел нас на цель и с хода — в атаку на быстроходные десантные баржи, лично потопил одну из них. Следуя его примеру, мы уничтожили еще два немецких корабля.
с. 224
В каждом полете с участием Нельсона Георгиевича летчики, даже имеющие немалый опыт, жадно воспринимали хватку и мастерство своего бесстрашного командира.
Герои Советского Союза Акаев и Попов, известные летчики-штурмовики Беляков, Глухарев, Старостин, Борисов, Остапенко и другие во многом обязаны Нельсону Георгиевичу Степаняну, научившему их мастерству ударов по плавсредствам и наземным объектам противника».
За успешный боевой вылет, совершенный шестого декабря сорок четвертого года, никто из группы командира полка 47-го штурмового авиаполка не был награжден. Сам командир перед строем объявил летчикам благодарность.
Во время разбора полета Нельсон приказал своему заместителю по политической части майору Кибизову составить список группы, которая должна была лететь в шестерке вместе с командиром полка. Он ничуть не сомневался, что на следующий день состоится ожесточённый бой. Ибо понимал: в это же вечернее время у немцев идет свой разбор полета и, естественно, они подумают о реванше.
Когда список был готов, Нельсон, теребя в руках листок бумаги, сказал Кибизову: «Ты знаешь, кого мне все время недостает?». И тут же, не дожидаясь ответа, добавил:
— Карасева. Все-таки ничто, кроме смерти, не должно разлучать штурмовиков, которые спелись, как это бывает у хороших певцов.
— Так ведь ты с самим чертом можешь в одну дуду дудеть, — сказал Кибизов.
с. 225
— Вот Антон и был сам черт. Мы тонко чувствовали друг друга. Я ведь не случайно попросил тебя список составить. Сегодня один из молодых, я не хочу говорить, кто именно, страшно нервничал. Был у меня закадычный друг, чемпион по боксу Левон Темурян. Так он даже после того, как посылал противника в нокаут, признавался, что нервы его были напряжены. Говорил, что такое состояние бывает до боя и даже после него. Но если проклятая дрожь приходит во время боя, то лучше лечь на пол и самому сосчитать до десяти. Вот у нашего молодого летчика был невроз во время боя. Я его понимаю. Не злюсь на него. А сам в это время думаю об Антоне. Шутка ли — сто с лишним вылетов и все успешные! Такого ада, как сейчас, не было за время войны. Но все равно в моей памяти навсегда останется июль сорок второго.
— Ты знаешь, у меня тоже. Вот и я после тебя эту либавскую бойню называю чертовым адом. Но июль сорок второго…
— Если бы мы не выдюжили в ту жаркую пору, трудно представить, где бы сейчас был фронт. Я до сих пор вижу полеты с Карасевым во сне.
Тандем с Антоном Карасевым в бою в июле 1942 г.
У Антона Андреевича Карасева я обнаружил записи о той самой «жаркой поре»:
«В первых числах июля 1942 года немецкое командование решило подбросить подкрепление в Финляндию. Два крупных корабля, груженных боеприпасами, вышли из Нарвы в Котно. Авиаразведка доложила по радио: «В Нарвском заливе на траверзе мыса Кургалово два крупных транспорта противника». Раздумывать было некогда. Нужно было срочно послать группу штурмовиков. В это время Нельсон Георгиевич находился в боевой готовности для немедленного действия по батареям, которые обстреливали Ленинград.
с. 226
Командование полка запросило командующего разрешить послать туда Степаняна, который должен был лететь на батареи. «Добро» было получено. И тов. Степаняну было приказано с шестью самолетами атаковать транспорт противника. Подлетев к кораблям, Нельсон Георгиевич дал команду: «Я своей тройкой атакую первый транспорт, другая тройка — второй транспорт». В результате атаки оба транспорта были потоплены. В первом транспорте была разбита корма, во втором были выведены из строя винты и рулевое управление. Враги стали спасать груз. Подходили буксиры и другие небольшие корабли. Но мы поочередно, группами по шесть самолетов, появлялись через каждые сорок минут и топили эти корабли. В течение суток нам удалось потопить еще одиннадцать кораблей и самоходных барж. Наиболее отличившихся летчиков командование наградило орденами и медалями. При вручении наград членом Военного совета Краснознаменного Балтийского флота тов. Смирновым Нельсон Георгиевич сказал: «Защищая город Ленинград, я защищал свою солнечную Армению. Мы заверяем вас, товарищ член Военного совета, что балтийские летчики не позволят свободно плавать фашистским кораблям в нашем Финском заливе».
Возможно, не случайно и Степанян, и Карасев любили свой ратный труд называть деловым словом «работа». В приведенном выше письме Карасев писал: «Наша небольшая группа, всего шесть самолетов морских летчиков, сразу включилась в боевую работу вместе с армейскими летчиками». Думали два друга одинаково и с одинаковой страстью относились к своей «работе», которую выполняли «неплохо».
с. 227
* * *
Отражение войны у молодежи 40 лет после Победы
Старшая моя дочь, придя из школы, привычно швырнула портфель на диван и заявила: «Нам дали задание написать сочинение на тему «День наш тем и интересен, что труден». Ты должен помочь мне». Я пожал плечами. Глупо ведь нынче говорить школьнику, что сочинение нужно писать самому. Нынче по вечерам все дети и их родители, отложив дела и презрев даже телевизор, сидят и вместе делают уроки. Один мой друг, довольно известный в республике государственный деятель, честно признался: «Когда мои оба сына в один год пошли в первый класс, я еще мог быть с ними наравне в делах арифметики. Но со второго класса, ей богу, я с позором определил для себя, что ничем им помочь не могу. Пришлось нанять учителя по математике, но не для сыновей, а для себя. И не для того, чтобы помогать им учить уроки, а чтобы спастись от позора перед сыновьями». Так что и впрямь было бы глупо сказать родной дочери, что, видишь ли, это не очень педагогично: помогать школьнице писать сочинение. Ибо «помогать» означает — писать за нее.
И я ей сказал:
— Могу предложить тему…
— Тема есть,— спокойно перебила она меня, — «День наш тем и интересен, что труден». Ты давай не тему, а помоги писать на заданную тему.
— Я имел в виду, что могу подсказать, о чем, вернее, о ком писать.
— О труде.
— Я понимаю, о труде. Но ведь надо о труде говорить не абстрактно. Вот давай напиши, как в свое время писал наш Гайк, о том, как на войне проходил день Нельсона Степаняна. Я сейчас, как ты знаешь, собираю материалы об этом удивительном летчике и, заверяю тебя, рассказ о нем будет как раз на тему.
с. 228
— Неужели, папа, ты не понимаешь, что речь идет о труде, а не о войне? На войне воюют, а не трудятся. И чем можно наполнить день на войне? Миллионы фильмов смотрела о войне и всегда там стреляют.
Я чувствовал, что спор с дочерью проигрываю. В самом деле, кто-то ведь очень точно и очень многозначительно сказал в одной фразе: «На войне, как на войне». Какой там на войне «интересный день», связанный с трудом? Но надо было, как говорил тот мой друг, государственный деятель, спастись от позора.
— Ты понимаешь, Нельсон рядом с Золотой Звездой героя на груди носил скромный значок, на котором бы ли выведены цифры — тройка и пять нолей. Триста тысяч километров. Столько он налетал еще до войны. Он трудился, готовился к будущим испытаниям. А когда началась война, то бывали дни, когда ему и его друзьям приходилось отбивать до тридцати контратак танков противника.
— Это неинтересно.
— Почему?
— Во-первых, потому что о войне уже неинтересно. Это не только я так думаю. Даже не столько я так думаю, как все дети. Во-вторых, кто сидел и считал, сколько было на день, как ты говоришь, контратак!
На следующий день я принес домой копию архивного документа (Архив МО, д. 53, лл. 53-57). В нем говорилось – «Под руководством Степаняна летчики-штурмовики обеспечили высадку десанта южнее Керчи, помогли морской пехоте отбить 37 контратак танков противника. В телеграмме, присланной в штурмовой полк, командование Приморской армии сообщало: «Передайте летному составу, поддержавшему нас в бою за восточный берег Крымского полуострова, спасибо от пехоты нашей армии. Летчики оказали нам очень большую помощь в отражении 37 контратак противника».
с. 229
с. 230
Четырнадцатилетняя дочь моя подержала лист бумаги в руке, потом сказала:
— Можно я ее отнесу в школу? Хочу ребятам показать.
— А для чего?
— Я им сказала про тридцать атак, а они не верят.
— А давай-ка я сам приду к вам в класс и расскажу о Нельсоне.
— Ты же не воевал.
— Выходит, если кому не довелось воевать, то он не должен знать ничего о войне? Ты же сама с сестрой и братом помогала мне.
— Не лучше ли, если о войне расскажет нам бывший фронтовик?
— С каждым годом бывших фронтовиков становится все меньше и меньше. И мы должны сегодня с величайшим почтением относиться к ним. Но, к несчастью, настанет и такой день, когда никого из них не будет в живых. Тогда, по-твоему, о войне, а стало быть, о тех, кто защищал Родину, уже нельзя будет говорить?
— Не знаю. Я только знаю то, что все-все, особенно в последнее время, говорят: надоело. Когда ни включишь телевизор — стреляют.
— Мне тоже не нравится, когда подолгу изо дня в день показывают стрельбу. Тут без чувства меры никак нельзя. Но учти, как только мы забудем про то, что мы заплатили за победу, а стало быть, за нашу свободу, двадцать миллионов жизней… как только мы забудем, может вновь начаться война.
— А пусть и мы забудем, и другие тоже забудут. И будет тогда мир.
с. 231
О сохранении памяти
— Так не бывает. Всегда появится какой-нибудь Гитлер, который перед тем, как отправить своих головорезов убивать стариков и детей, бросит им, головорезам, вслед: «Не бойтесь суда истории! Кто сегодня помнит о резне армян?». А ведь Гитлер был по-своему прав. Слова эти он произнес в конце августа 1939 года. Перед самым началом второй мировой войны. Тогда действительно мир не помнил уже о резне армян.
— Почему?
— Основную и главную причину мы потом, спустя многие годы, очень мягко назвали «культом личности Сталина». Но есть и другие причины. О них — отдельный разговор. Мы же с тобой говорим о памяти. Никак нельзя забывать о каждом из тысячи четырехсот восемнадцати дней. Не каждый день, конечно, приходилось по тридцать семь раз контратаковать, но каждый день был труден, каждый день приближал нас к тому главному дню, который мы называем Днем Победы. Я, например, считаю, что солдат на фронте трудился. Копал ли он окоп, полз ли по-пластунски под свист пуль, шел ли в горящем самолете на таран — всегда он трудился. И еще я думаю, что даже на войне день был интересен тем, что был труден.
Только спустя месяц я узнал, что дочь моя писала сочинение о Нельсоне Степаняне. Начала она словами: «В одном очерке о легендарном летчике-штурмовике, дважды Герое Советского Союза Нельсоне Степаняне…». Я знал, что она прочитала мой очерк.
И у меня стало очень хорошо и спокойно на душе.
с. 232-233
с. 234
* * *
Долго еще я мысленно возвращался к разговору с дочерью о войне. Я, конечно, прекрасно понимаю ее поколение. Во времена моего детства или отрочества в год мы смотрели с пяток или в лучшем случае с десяток фильмов. Потом пошел мощный поток трофейных фильмов, которые просто поражали наше детское воображение. В моем родном Степанакерте, помнится, месяцами мы говорили о Тарзане, о героях «Индийской гробницы». Наизусть знали чуть ли не все монологи и диалоги из наших военных фильмов, отснятых в Алма-Ате: «Радуга», «Она защищает Родину», «Два бойца». Потом появились фильмы, которые мы называли «ура-ура!» — «Третий удар», «Падение Берлина». Короче, можно и впрямь сосчитать по пальцам фильмы, которые мы тогда смотрели. Никакого тебе телевизора. А если бы нам сказали о видеомагнитофоне, мы бы ни за что не поверили, что такое возможно.
Сегодня специалисты подсчитали сколько часов в год, в неделю, в день проводят школьники перед телевизором. Имеются также данные о том, какие конкретно фильмы и передачи смотрят наши дети. Не хочу вдаваться в подробности темы. Скажу лишь, что военная тематика занимает львиную долю экранного времени. В пятидесятых-шестидесятых и семидесятых годах, конечно, появились уже новые киноленты, показывавшие нормальных, конкретных людей, которые не только кричали «ура», но и думали, мыслили на войне. Переживали, страдали, чувствовали боль. «Судьба человека», «Чистое небо», «Летят журавли», «Баллада о солдате». А потом просто пошло количество, что ли. Около двадцати мощных киностудий включали в свои планы выпуск кинофильмов о войне к двадцатилетию победы, тридцатилетию, сорокалетию. Тема сама открывала себе дорогу. Каждая из пятнадцати республик старалась вовсю. Порой создавалось впечатление, что ту или иную битву выиграл один генерал, представитель того или иного народа. И уже вклад в победу зависел от таланта режиссера той или иной национальной киностудии.
с. 235
Кто-то из кинокритиков писал о том, что, когда речь идет о раскрытии военной темы, на обобщение и художественный вымысел имеет право только несомненно талантливый художник-кинематографист. А тут прямо успели, как говорится, наклепать тысячи и тысячи кинолент и… кто во что горазд. Мысль верная. В ней беспокойство о судьбе правды. Я где-то читал об этом, о «судьбе правды». Здесь сама «правда» как существо живое, ранимое. Мысль верная еще и потому, что впереди пятидесятилетие победы, шестидесятилетие, столетие. И, может, надо уже сейчас думать о завтрашних школьниках, о завтрашних четырнадцатилетних. Если уже сегодняшним четырнадцатилетним надоели военные ленты, то что же будет потом? Не открою Америки, если скажу, что и сегодня, и завтра главным критерием, особенно в кинематографе, будет художественная значимость произведения. Так что я глубоко убежден: четырнадцатилетним надоело смотреть только и только бездарные вещи. Как убежден и в том, что никому не надоест узнавать подробности о конкретных судьбах тех, кто пал на поле боя. Ведь великая мудрость нашего времени «Никто не забыт, ничто не забыто», — это не просто слова.
Блокада Ленинграда. Дорога жизни
К моему стыду, я только из записей Нельсона узнал имя Карпова. А ведь это человек легендарный. Ровесник Октября. Совершил бесчисленное множество боевых вылетов. Это он, Александр Терентьевич Карпов, прикрывал с воздуха «Дорогу жизни», связывавшую Ленинград с тылом страны. И сбил двадцать восемь самолетов. Дважды Герой Советского Союза. Теперь я уже многое знаю о Карпове. Поехал на его Родину в Калугу, чтобы возложить цветы у бронзового памятника. А вот ведь мог и не знать ничего об этом бесстрашном человеке, погибшем в возрасте Лермонтова.
с. 236
с. 237
Жизнь каждого из героически павших на войне — это просека. Миллионы просек, как притоки, вливались в реку-дорогу, без которой не может быть Родины. Просека Александра Карпова влилась в куда более конкретную дорогу — «Дорогу жизни». О герое сегодня мало кто знает, и вряд ли о нем знают сегодняшние четырнадцатилетние. И думая о судьбе Карпова, я представил на миг: что если бы не «Дорога жизни»? Что стало бы с Ленинградом?
Зимой — по льду, в навигацию — по воде перевозили спасительный груз с Большой земли по Большой и Малой трассе озера. Первые суда с грузами для Ленинграда вышли из Волховстроя и Лодейного поля третьего сентября 1941 года, а двенадцатого сентября в Осиновец прибыл первый конвой судов, доставивший восемьсот тонн зерна. В тот же день, как утверждают исторические документы, со сторожевого корабля с поистине близким моему сердцу названием «Пурга» было выгружено шестьдесят тонн боеприпасов для Ленинградского фронта. Это были первые цифры «Дороги жизни». По ней было эвакуировано более полумиллиона человек. Правильнее было бы сказать, что она спасла более полумиллиона жизней. А сколько было спасено в самом городе! Сколько было спасено культурных ценностей! И два года прикрывал сверху эту священную дорогу Александр Карпов, шагнувший в бессмертие.
Многих и многих не могли спасти ни первые восемьсот тонн зерна, ни последующие. Но хорошо известно, что без «дороги жизни» судьба Ленинграда могла бы сложиться иначе, как иначе могла бы сложиться судьба сотен тысяч горожан, среди которых была школьница Таня Савичева.
Много написано о Тане. Сейчас на моем столе ее фотография. Большие умные глаза, аккуратный бант на голове. Смотрю в ее глаза, и думаю о том, что не только
с. 238
На Пискаревском кладбище я всматривался в неровный почерк Тани (Савичевой) и, казалось, земля качается у меня под ногами. Я читал и ужасался. «Бабушка умерла 25 января 1942 года в 3 часа дня». «Лека умер 17 марта в 5 часов утра 1942 года». «Дядя Вася умер 13 апреля в два часа ночи 1942 года». «Дядя Леша 10 мая в 4 часа дня 1942 года». «Мама — 13 мая в 7 часов тридцать минут утра 1942 года». На отдельном листе дрожащими руками девочка вывела «Умерли все». Еще: «Савичевы умерли». И. наконец, листочек с последней записью: «Осталась одна Таня».
Я почему-то думаю, что, когда Нельсон Степанян поднимался в небо над Финским заливом, когда Александр Карпов поднимался в небо над Ладожским озером, они не могли не чувствовать, что в большом, почерневшем от холода и голода городе едва теплится жизнь в крохотном теле Танечки Савичевой, которая, казалось, не успевала фиксировать смерть родных людей. Таня не выдержала страданий, выпавших на ее худенькие плечики. Она умерла в 1944 году. В тот самый год, когда погибли дядя Нельсон и дядя Александр.
Даже «Дорога жизни» не смогла спасти жизнь маленькой девочки. Но для истории остались небольшого формата листочки с записями Тани Савичевой. И сохранились благодаря «Дороге жизни». Сохранились как улика против фашизма. Как обвинение. Стрельба, может, надоела четырнадцатилетним. Но забыть четырнадцатилетнюю Таню никак нельзя. Невозможно.
Дядя Нельсона Ашот Иоаннисян
с. 239
Известно последнее письмо Нельсона. Я его здесь привел полностью. Но ему самому письма приходили еще долго. Весть о его гибели дошла до отчего дома спустя несколько месяцев. Об этом я еще скажу. А пока о письме отца сыну, которое пришло в Палангу на следующий день после последнего боя. В нем Георгий Константинович пишет: «Дорогой Нельсон! Ты спрашиваешь о А. Г. Ничего сейчас мы с мамой не можем тебе сообщить. Когда вернешься домой, мы тебе расскажем подробности. Мы и так сделали больше, чем могли. Устроили тогда вашу с ним встречу, пересылали ему твои письма. Ты только можешь быть уверен, что твоя мама никогда не отказывалась от родства с А. Г.».
В марте сорок третьего, ночью, тайно организовали Нельсону встречу с родственником матери Ашотом Гарегиновичем Иоаннисяном. Нельсон не знал, что дядя его в то время был репрессирован, находился в ссылке. Судя по тому, что Нельсон часто справлялся о дяде, он переживал, недоумевал. Отбрасывал мысль о том, что человек этот мог быть «врагом народа».
Письма, в котором Нельсон в который уже раз справлялся о дяде, родители не сохранили. Их можно было понять. Сын на виду у всех. То и дело домой заглядывают журналисты. Просят вырезки из фронтовых газет, письма.
Вот уже несколько месяцев я не расстаюсь с Нельсоном, мысленно беседую с ним. Иногда спорим. Чаще я информирую его о том, чего он не мог знать. Даю пояснения. Мне легче. Мне сейчас известно многое. Признаюсь честно: не всегда могу точно определить для себя, как он отнесся бы к тому или иному сообщению.
с. 240
Не могу, например, представить, как бы он воспринял письмо отца, если бы прожил еще хотя бы один день и письмо застало бы его. «Ничего сейчас мы с мамой не можем тебе сообщить…». И: «Ты только можешь быть уверен, что твоя мама никогда не отказывалась от родства с А. Г.».
И я, как это уже случалось не раз. поведал Нельсону о драматической судьбе его дяди, который тайком приехал в Ереван не то из Кировакана, не то еще откуда-то. Приехал, чтобы обнять племянника, которого брал на руки еще в 1913 году.
Ашот Гарегинович Иоаннисян (1887, Шуши, Арцах – 1972, Ереван)
Двадцатишестилетний Ашот Иоаннисян после окончания учебы в Иенском, Гальском и Мюнхенском университетах вернулся в родной город Шушу. Это было в 1913 году. Шуша уже считалась одним из революционных центров Закавказья. Еще в начале девятнадцатого века здесь вел педагогическую работу один из первых армянских социал-демократов Г. Гараджян (С. Т. Аркомед). Это был город, в котором, по выражению историка Джона Киракосяна, армяне ковали революционное счастье. Это было время, когда прошедшие через горнило петербургского ленинского «Союза борьбы за освобождение рабочего класса» Б. Кнунянц, И. Мелик-Овсепян, С. Аветисянц сплотили вокруг себя революционную молодежь, в том числе и А. Г. Иоаннисяна.
В тот год Ашот Гарегинович часто захаживал к двоюродной сестре Вартануш. Совсем недавно родился Нельсон, и дом весь был в заботах и хлопотах о новорожденном. Широкоплечий, могучий Иоаннисян брал на руки Нельсона, неуклюже прижимал к груди, а Вартануш все хохотала, при этом не скрывая тревоги за сына: «Медведь ты, Ашот. Полкомнаты занимаешь. Гляди, уронишь что-нибудь и сам грохнешься с ребенком».
Не знал тогда Ашот Гарегинович, что ровно через тридцать лет он, забытый друзьями, покинутый коллегами, затравленный врагами, проберется ночью в Ереван, чтобы обнять племянника, которого когда-то носил на руках.
Часть 9 (с. 241-270) http://crossroadorg.info/balayan-241-270/