Часть 7

с. 181-210

 

Остальные части – http://crossroadorg.info/balayan-stepanyan/

с. 182
Именно с расстояния двадцати километров вылетал регулярно Нельсон Степанян в сторону Лиепаи. Хотя полк его стоял дальше. В Паланге.
Как бы ни были для непосвященного похожи друг на друга многие населенные пункты Латвии, с уверенностью можно сказать, что Лиепая похожа только на Лиепаю.
Нельсон так и не видел города. Вернее, видел много раз, но с высоты птичьего полета. Не знал он, конечно, и о том, что вскоре будет навечно прописан в Лиепае. Что пионеры и бывшие фронтовики, молодые воины и седоволосые офицеры будут ежедневно возлагать цветы на Братскую могилу. Что по «его» улице будут бегать звонкоголосые дети, которые хорошо знают имя Нельсона Степаняна. Что из далекой Армении будут приезжать его соотечественники, чтобы постоять хотя бы минуту у памятника, воздвигнутого в воинской части. Он ничего этого не знал. Знал только то, что война еще не кончилась и надо драться против врага до тех пор, пока бьется в груди сердце. Это не мои слова. Газета «Советакан Айастан» опубликовала письмо Нельсона Степаняна и озаглавила его словами, взятыми из текста: «Буду бить заклятого врага, пока в груди бьется сердце».

* * *

Я выписал из блокнота Нельсона один абзац: «Когда летаешь над морем, приближаясь к побережью, то невольно думаешь о великом Данте. Он, наверное, видел нечто похожее на то, что каждый день видим мы в эти осенние дни. Мы видим ад наяву».
Я попытался, опираясь на документы, хотя бы в цифрах показать ад, который видел Нельсон «наяву». Книга «Братство, скрепленное кровью». Лиепая, 1964 год.

 

с. 183
Страница 136. Осенью 1944 года в районе Лиепаи и Вентспилса базировались: «8 эскадренных миноносцев, 36 подводных лодок, 25 сторожевых кораблей, 15 торпедных катеров, 51 десантный корабль, тральщики, минные и сетевые заградители и другие вспомогательные суда фашистского военно-морского флота. На аэродромах Курземе находилось 184 истребителя и бомбардировщика морской авиации».
В документе «Ф. 22, л. 28099, л. 159», хранящемся в Центральном военно-морском Архиве говорится о том, что даже в апреле 1945 года в Лиепае базировались: «9-й охранный дивизион в составе 19 торпедных катеров, 14-ая охранная флотилия в составе 26 тральщиков, 44-я десантная флотилия из 4 судов и 31-я флотилия сторожевых катеров в составе 15 кораблей… С воздуха Лиепаю прикрывали десятки истребителей противника». И это было в апреле 1945 года, когда наши войска подходили вплотную к Берлину. Что же можно сказать об осени сорок четвертого? Напрасно, особенно поначалу, иные историки полагали, что параноик Гитлер и его окружение были лишены логики и здравого смысла. Они, мол, видите ли, лучше, чем кто-либо знали, что война проиграна, а вот тем не менее в последние месяцы, дни, часы войны из-за своего тупого (?) фанатизма бросили под колеса войны чуть ли не миллионы своих соотечественников. Во всем был «свой» здравый смысл и была, «своя» логика. «Идея» заключалась в том, чтобы никто из соотечественников не остался в живых. Они хорошо знали, что тот, кто выживет, станет судьей фашизма. Так что лучше отдать в жертву целое поколение нации, зато в будущем можно рассчитывать на возрождение идей рейха, на реванш. Была, конечно, и еще одна «мысль-надежда». Тянуть как можно дольше войну. Мало ли что может бог послать. То ли атомная бомба поможет. То ли союзники в самый последний момент повернут оружие против русских.

 

с. 186
Иначе, наверное, Гитлер не принял бы 18 апреля 1945 года командующего Курляндской группой войск генерала Гильперта, который писал впоследствии: «Фюрер принял меня к вечернему докладу. Он предложил объяснить обстановку и изложить свои соображения… Он убеждал не рассматривать все происходящее под углом зрения текущего момента и дал понять, что он определенно рассчитывает на благоприятный для Германии поворот текущих операций. Доклад происходил в его подземной штаб-квартире в Берлине. Присутствовали все виднейшие деятели фашистской Германии».
Повторяю, это было 18 апреля сорок пятого. Именно тогда, когда завершался прорыв одерско-нейсенского рубежа обороны противника. Приведу строки из исторического документа: «К исходу 18 апреля войска фронта завершили прорыв нейсенского рубежа обороны, форсировали реку Шпрее и обеспечили условия для окружения Берлина с юга».
В час, когда само логово оказалось в окружении, когда до окончательной победы осталось всего двадцать дней, когда до самоубийства Гитлера осталось всего две недели, дается команда превратить территории Лиепайского, Кулдигского и Айзпутского регионов в «зону смерти»… Сражаться «до последнего солдата».
Порой кажется, что война на последнем этапе представляла собой сплошные наступления. Возможно, в целом, а тем более при взгляде с высоты времени, так оно и было. Но нельзя забывать, что к Берлину наши войска продвигались куда медленнее, чем враг в сорок первом — к Москве. Сопротивление было не просто ожесточенное, но и приносившее чудовищные потери.

 

с. 187
Получив команду от своего фюрера, начальник штаба армий в «Курляндском котле» генерал-лейтенант Фридрих Ферч взялся за поголовное уничтожение всего живого в самые кратчайшие сроки. Документ подчеркивает: «По приказам Ферча на последнем, еще оккупированном гитлеровцами участке советской земли — Курземе — зимой 1944 года медленной голодной смертью умирали 200 000 насильно согнанных с насиженных мест мирных жителей… По
приказу Ферча карательные экспедиции гитлеровцев сжигали хутора и поселки». Это был тот самый ад, который доводилось видеть с воздуха Нельсону Степаняну.
Уже во время войны был в ходу термин «котел», «Курляндский котел». И Нельсон в одной записи ассоциировал его с «адским котлом».
Еще во время лечения в Ереване он в разговорах с родными и близкими часто вспоминал своего друга Алексея Мазуренко. Брат Нельсона рассказывал, как Нельсон восхищался Алексеем, считая того настоящим героем. В одном из писем он писал, что в районе Либавы они часто поднимались в воздух вместе и оба после приземления называли увиденное адом.
Слово это часто произносили летчики-штурмовики. Они видели ад. Они варились, они горели в огненном котле. Погибали 22 июня сорок первого и 14 декабря сорок четвертого и 8 мая сорок пятого года. Горели и погибали во имя жизни. Они не верили в райскую жизнь, но, как писал Нельсон, «во имя справедливости и Мазуренко и я и наши друзья уничтожали ад».

* * *

Во имя справедливости. Справедливость. В записях Нельсона часто можно встретить мысли о справедливости. У него самого под конец, казалось, уже изменилось отношение к понятию справедливость.

 

с. 189
… Да, да, я согласен, что нормою человеческих действий должна служить справедливость. Что справедливость — такой же необходимый для жизни продукт, как хлеб. Что справедливость есть высшая из всех добродетелей. Что долговечно лишь то, что справедливо. Тысячу раз согласен с тем, что существуют два первоначала справедливости: никому не вредить и приносить пользу обществу. И тысячу раз прав тот, кто впервые сказал, что мерилом справедливости не может быть большинство голосов. Но все это лишь слова. И слова останутся словами, если они будут лишь утверждать истину, а не призывать к действию.
… Я беру на вооружение только мысль, утверждающую, что справедливость по отношению к ближнему следует воздавать безотлагательно; медлить в таких случаях — значит быть несправедливым. Справедливость должна быть сильной, а сила должна быть справедливой. Я считаю, что зло должно быть наказано незамедлительно. Я не считаю несправедливым то, что война делает меня обозленным. Я не согласен, что месть есть наслаждение души мелкой и низкой.
… Можно понять великих мудрецов. Они писали свои великие и мудрые мысли чаще всего сидя в тихой, уютной комнате. Попробовали бы они видеть ад собственными глазами. Попробовали бы спокойно смотреть, как горят в огне живые люди. Я слушал голоса умирающих матерей, плачущих детей, слушал сквозь рев мотора, сквозь гром стрельбы и взрывов. Мне все было видно все эти годы. Я не борюсь. Я не воюю. Я не выхожу на бой с противником. Я мщу. Я воздаю должное. Тот, кто видел Либаву, тот не может не убивать врага. Я был рад, когда узнал, что Алеша Мазуренко того же мнения.

 

с. 190
Имя Алексея Ефимовича Мазуренко овеяно легендами. Так уж получилось, что почти всю войну он и Нельсон воевали бок о бок. В сотнях газетных корреспонденций, в архивных документах встречаются вместе эти два имени. Оба в одно и то же время были представлены к званию дважды Героя Советского Союза. И первую звезду они получили в одно и то же время. Правда, справедливости ради надо сказать о том, что с первой Золотой Звездой произошло у Нельсона что-то, мягко выражаясь, не совсем понятное. Он помнил, что почти год прошел между представлением его к первой Золотой Звезде и публикацией Указа Президиума Верховного Совета СССР. И на этот раз, узнав о том, что вновь представлен к награде, он запрещал кому-либо говорить на эту тему.
Нет сомнения, что документы Степаняна и Мазуренко пошли одновременно. Я уже приводил документ от 18 августа 1944 года. Тогда же и началось движение бумаг. В одной из книг я прочитал воспоминания о Нельсоне Степаняне. Автор пишет о своей беседе с командующим фронтом генералом армии И. X. Баграмяном: «Нашу беседу прервал телефонный звонок. Генерал армии взял трубку. «Слушаю… Да, согласен». Оказалось, пишет автор, звонил командующий Военно-воздушными силами Самохин и спросил командующего фронтом: «Согласны ли с представлением Мазуренко и Степаняна к званию дважды Героя Советского Союза?».
Алексей Ефимович Мазуренко, как отмечается в энциклопедическом словаре «Великая Отечественная война 1941—1945», удостоен второй медали Золотая Звезда в 1944 году. Нельсон Степанян не дождался. Война есть война. На войне всякое бывает, как всякое бывает и в мирной жизни.

 

с. 191
Бесстрастные документы подтверждают, что и Мазуренко, и Степанян, после того как были на всех уровнях представлены к высшей награде, совершили много подвигов. Как видно из воспоминаний летчиков 47-го полка, такого напряжения, как с октября по декабрь 1944 года, им не доводилось ранее видеть. В книге Е. Н. Преображенского «Авиация флота в боевых действиях по разгрому врата» говорится: «В течение октября—декабря 1944 года авиация КБФ нанесла ряд мощных ударов по кораблям и транспортам противника, находящимся в Лиепае, потопив 18 транспортов, 1 танкер. 3 сторожевых корабля, тральщик и повредив 17 транспортов».
Командир 7-го штурмового авиаполка Алексей Мазуренко и после войны командовал авиаполком и дивизией. Работал в вузах Военно-морского флота. Бронзовый бюст дважды героя установлен на его Родине в селе Устиновка Кировоградской области.
Примерно в одно время с Мазуренко и Степаняном был представлен к званию дважды Героя Советского Союза я другой друг Нельсона, хорошо уже известный читателю Николай Васильевич Челноков. Тоже был удостоен его в 1944 году. О Челнокове сложены легенды и песни. Бронзовый бюст героя установлен в Ленинграде.

* * *

В одной из газетных публикаций, посвященных сорокалетию Победы, я читал о том, что больше всего писем писали фронтовики в последний год войны. Автор той корреспонденции пытался по-своему объяснить причину. Не помню, как он это делал, но не забываю, что все в той публикации было очень логично. Чем ближе к Берлину, тем чаще и осязаемее думал фронтовик о доме. И чаще думал о доме, чаще выкраивал время, чтобы черкнуть хотя бы пару строк. И не для того, чтобы написать неизменное «в первых строках моего письма…». А для того, чтобы послать в треугольном конверте саму надежду. Близкую уже надежду.

 

с. 192
Писали родным. Друзьям. Невестам. Родителям погибших друзей. Писали, не так уже настаивая, как это было в начале войны, на скорейшем ответе, на подробном рассказе о доме и домочадцах. Хотя фронтовики и знали, что письма обычно без труда находят адресата по номеру части, но все же сознавали и то, что на месте стоять не придется. Говорили даже о том, что в последний год войны прибавилось работ военным сапожникам. Надо помнить, наверное, о том, что осенью сорок четвертого, зимой и весной сорок пятого погода не баловала — особенно пехоту. Словом, люди писали, не думая об ответах. Многие, честно говоря, в конце сорок четвертого были уверены, что война кончится вот-вот. Подобно тому, как накануне войны не очень представляли себе силу и мощь противника, не знали многие и о том, какие силы и какая мощь были накоплены у агонирующей гитлеровской армии.
Писал письма и Михаил Гаврилович Клименко. Писал не только своим родным и близким в Ленинград, но и, как мы уже знаем; родным и близким своих боевых товарищей. Хорошая черта характера была у этого доброго и красивого человека. Писал письма чаще отцам друзей. Писал тогда, когда был безвестным штурмовиком, и тогда, когда на груди появилась Золотая Звезда. Не раз Демиль Георгиевич встречался после войны с Михаилом Гавриловичем, который рассказывал о своих письмах, написанных отцу Нельсона. Оказалось, не все они дошли до адресата. Хорошо помнил, например, Михаил Гаврилович письмо, в котором он рассказал о том, как застал друга сидящим за столом. Клименко вошел бесшумно, дверь была открыта. Так же бесшумно подошел сзади к другу и замер неожиданно, когда увидел, что тот смотрит на фотографию, приставленную к кипе книг. Это была фотография сына.

 

с. 193
Клименко писал, что не хотел мешать Нельсону. Собрался было так же бесшумно выйти, но, по-видимому, слишком неуклюже повернулся и Нельсон обнаружил его присутствие.
— А, это ты, Миша?! — сказал Нельсон для того, чтобы что-то сказать.
— Я хотел напугать тебя, — сказал Клименко, — но потом вижу — ты смотришь на своего Вилика…
— Ты знаешь, Миша, я по ночам рассматриваю эту фотографию. Думаю о Фире. Какой она у меня молодец! Подарила мне сына. Как сейчас было бы худо мне, если бы не Вилик мой…
— Скоро, очень скоро кончится этот ад, и будут у тебя другие сыновья. Дочери будут.
— Ты знаешь, мама моя всегда шутила, сетуя на то, что у нее не было дочери. Шутка ли — четыре сына. Пять мужиков дома. Я бы хотел, чтобы у меня была дочь.
— Как бы ты ее назвал?
— Зачем заранее загадывать? Тем более, прости меня, Миша, у меня предчувствие…
— Типун тебе на язык.
— Ничего не поделаешь. Единственное, что я мог сделать, это не говорить тебе об этом. Но птичка уже вылетела.
— Не птичка вылетела, а мозги твои вылетели из черепа. Нашел о чем думать. Ты посмотри на карту, дурень.
— Миша, до самого последнего дня будут погибать парни. Так надо. Я даже подумал о том, что кое-кто ведь, наверное, погибнет и на следующий день после окончания войны. Ты прости, Миша, я не хнычу. Я просто счастлив, что у меня есть сын, что у меня Фира есть.
У меня есть такой друг, как ты. Я счастлив, что кое-что сделано и мной для победы, которую так жадно ждет мир. Тут ведь другое, Миша.

 

с. 194
Пусть хоть тысячу раз типун мне на язык. В конце концов, идет война. И всякое может быть. Можно сказать иначе: ко всему надо быть готовым. И вот я думаю: а готов ли я к моей последней посадке? Вся наша с тобой боевая воздушная арифметика скоро наскучит нам самим. Столько-то боевых успешных вылетов, столько потопил, столько уничтожил, сбил, повредил. Не могут после человека оставаться только цифры голые. От человека человек должен остаться. А если что случится, то выйдет, что я породил сына, а вот воспитать не успел. Вот я и смотрю на его глазенки и хочу заглянуть в его будущее. И ничего не могу увидеть. Там туман. Я хочу твердо знать, что ожидает моего сына. Не профессия его меня интересует.
— А что же?
— Профессия — это дело десятое. Даже божье. Вдруг в нем заложен талант врача или писателя, а может, и летчика. Это покажет само будущее, которое меня и волнует.
— До того будущего далеко. Трудное дело — гадать о нем.
— Я не гадать хочу. Я силюсь увидеть его. Нельзя же не думать о нем. Мы ведь воюем во имя этого самого будущего. А никакого будущего без человека, которому будет суждено жить в нем, нет.
— Ты философ, Нельсон. Кстати, ты знаешь, что тебя так зовут даже салаги?
— Знаю. И не обижаюсь. Даже радуюсь. Вон, смотри, на столе какие книги. Все по философии. Но я ведь сейчас вовсе и не философствую. Я думаю о будущем моего сына. Так ведь было всегда. Даже орлы учат летать орлят, а уж потом их пускают на волю. Значит,
это самое беспокойство за будущее своих орлят заложено во всем живом на земле. Вот я и думаю. И думаю не только о Вилике моем. Думаю о тех, кто родился накануне войны, кто родился в первый день войны, кто родится в День Победы. Не думать о них—иначе за что же погибать?

 

с. 195
— Ты опять о смерти?
— А ты, Миша, не бойся этого слова. Я уже сосчитал: нам с тобой по триста лет. Тебе даже больше. Ты старше. Так что мы на земле прожили уже целую вечность. Мы с тобой ведь хорошие парни. А знаешь, что сказал Толстой? Он сказал: чем лучше человек, тем меньше он боится смерти. Другой мудрец сказал, что после своей смерти человек может жить только на земле. А нам, счастливым, даже выбор дан: нам после смерти дано жить и на земле, и в воде.
— Ты и сосчитал, я вижу. И порешил уже куда направить горящий самолет…
— На врага, Миша. Горящий самолет надо направить на врага. Самой смертью надо приносить смерть врагу. Я, кажется, повторяюсь. Не раз об этом тебе говорил. Но сейчас о другом: сейчас о том, что меня не устраивает уже формула Эзопа: «Если тебе не спастись от смерти, умри, по крайней мере, со славой». У меня сейчас другие мысли. Если и надо умирать, то только для того, чтобы жил мой сын.

* * *

Мне повезло. В свое время я смотрел киноленту о Нельсоне Степаняне. Его пребывание в Ереване. Отъезд. И даже кадры боевых вылетов героя и его друзей непосредственно на фронте. Смотрел фильм и, как это часто бывает, не задумывался над тем, кто снимал картину, кто режиссер. А ведь многие кадры сняты непосредственно на фронте. Да еще осенью сорок четвертого. Именно тогда, когда обстановка на юге Балтики, в районе Лиепаи была сродни адовой.

 

с. 196
Недавно вновь уже, так сказать, для дела посмотрел на экране живого Нельсона и вдруг поймал себя на мысли, что мне действительно повезло. Режиссер Г. Баласанян. Ведь в архивных документах он не раз упоминается. О нем мне говорили и в лиепайском музее. Г. Баласанян в самую жаркую пору для 47-го Феодосийского штурмового авиаполка находился с группой киноработников в Паланге. В той самой Паланге, где базировался нельсоновский полк осенью сорок четвертого. И Баласанян опубликовал через двадцать один год свои дневники.
Я и раньше знал, что во время пребывания в Ереване Нельсон посетил павильон киностудии «Арменфильм». Но из дневников Баласаняна узнал о подробностях.
Снималась в тот день одна из сцен фильма «Давид-Бек». В главной роли предводителя национально-освободительного движения Давид-Бека снимался Грачия Нерсисян. После команды «стоп» съемки были приостановлены. Режиссер фильма Амо Бек-Назарян подошел к присутствующему в павильоне Нельсону Степаняну и обнял его. Времени было мало. Перекинулись несколькими словами. На прощание Рачия Нерсисян снял со своей головы шлем Давид-Бека и надел на голову Нельсона. Потом знаменитый артист протянул герою меч и шутливо сказал: «Готовый Давид-Бек».
Под бурные аплодисменты присутствующих Нельсон поцеловал меч и вернул его «хозяину». Амо Бек-Назарян обнял Степаняна и расцеловал.
Завидя в толпе Баласаняна, с которым была договоренность о поездке киногруппы на фронт, Нельсон сказал на прощание: «Увидимся на фронте».
Сказал он, конечно, просто так. Ему и в голову не могло прийти, что настырный кинорежиссер сумеет-таки организовать такую поездку. Да еще в самое пекло. В Палангу, недалеко от которой почти год метался в окружении разъяренный враг.

 

с. 197
«Паланга. — писал Г. Баласанян. — На расстоянии трех километров от города в густом лесу расположились штурмовые авиационные полки Балтийского Краснознаменного гвардейского соединения. Нельсон со своими штурмовиками был на вылете. Нас разместили в одной из землянок недалеко от аэродрома, в глубине леса. Издали доносились громкие раскаты артиллерии, взрывы снарядов, гул самолетов. Вечером в нашу землянку вошел Нельсон со своими товарищами».
Автор дневников перечисляет имена летчиков, которые в тот вечер были с Нельсоном: Попов, Павлов, Акаев, Тарин, Клименко, Глухарев. До поздней ночи Нельсон расспрашивал земляка о родителях, о брате Демиле, что слышно о сыне Вилике. Все просил, чтобы Баласанян останавливался на подробностях. Летчики уже давно разошлись. А он все слушал и слушал. И остался ночевать в землянке, где расположились гости.
Читатель уже знает, что осенью сорок четвертого года председатель колхоза села АвДалар Григор Айрапетович Тевосян внес сто тысяч рублей из своих сбережений на приобретение боевого самолета. Просил назвать его «Мститель» и передать Герою Советского Союза Нельсону Степаняну. Сообщение это было опубликовано в газете «Коммунист» 26 ноября 1944. И вот Гургену Баласаняну посчастливилось быть свидетелем того, как «Мстителя» передали Нельсону Степаняну. Все попросили, чтобы он прочитал письмо дарителя вслух. Нельсон выполнил просьбу друзей и сказал вдобавок: «Подарок принимаю. Название символическое и обязывающее. Оно олицетворяет девиз «Кровь за кровь, смерть — за смерть!».
Киногруппа сняла первый бой Нельсона на «Мстителе». В тот день в наушниках можно было слышать немецкую речь: «Ахтунг! Ахтунг! Нельсон люфт!». «Внимание! Внимание! В воздухе Нельсон!» Это было 30 ноября. До смерти оставалось четырнадцать дней.

 

с. 198

* * *

Слишком долго тянулся ад в Курземе. И разведка давала понять, что в ближайшие месяцы окончательного разгрома ожидать не приходится. С 27 ноября 1944 года Краснознаменный Балтийский флот перешел в прямое подчинение Ставки Верховного Главнокомандования. До этого времени, как известно, он находился в оперативном подчинении командующего Ленинградским фронтом. Задача оставалась прежней — блокировать с моря гитлеровские войска, окруженные в Курземе. Пристальное внимание к этому участку фронта было приковано и со стороны гитлеровского командования. Дело понятное: советские войска вышли уже на границу с Германией, а тут, как уже говорилось, накоплены несметные ударные силы, оказавшиеся в капкане. Несмотря на упорные бои, гитлеровцам все же удавалось эвакуировать в Восточную Пруссию из Курляндии дивизию за дивизией. Правда, дивизии эти порядком были уже потрепаны, но все же. Вот документ истории: «Ежесуточно в Лиепайский порт приходило 10—12 транспортов. За период с 15 октября 1944 года по 15 февраля 1945 года немцы эвакуировали из «котла» 10 дивизий. В стадии переброски к приморским портам находились еще 6 дивизий».
Такая эвакуация непременно могла проходить только с ожесточенными боями. С обеих сторон были большие потери. И в такого рода боях особая роль отводилась морской авиации. Ведь с суши все дороги были перекрыты. Немцы могли спастись только морем. И спасались.

 

с. 199
Как видим, за четыре «адовых» месяца сумели даже вывезти десять дивизий. Это очень много. Да еще в «стадии переброски» находились шесть дивизий. Итого — шестнадцать дивизий. Фашистское кольцо вокруг города на Волге состояло из двадцати двух дивизий. А ведь то была одна из самых крупных битв за всю историю! Вспомним знаменитую карикатуру Кукрыниксов: Гитлер поет частушку «Потеряла я колечко, а в колечке двадцать две дивизии».
Так что море помогало гитлеровцам спасти очень большие силы, которые были необходимы Гитлеру в ту пору в Восточной Пруссии. «Курляндский котел» показал, какое огромное стратегическое значение имеет море. Тут ведь дело вовсе не в том, чтобы быть или провозгласить свою страну «владычицей морей». Речь о том, чтобы иметь хотя бы крохотный участок выхода в море.
Легче всего сегодня «с высоты времени» обвинять иных максималистов, которые мечтали о возрождении Армении, но при одном условии — чтобы «от моря до моря». И напрасно апологеты такой вот сверхзадачи обижаются, когда их критикуют за максимализм. Кто бы не хотел «от моря до моря»? Но, внемля голосу разума и опираясь на трезвый расчет, подсказанный создавшейся реальной ситуацией, добиваться надо хотя бы выхода в море. Задумывались ли, к примеру, армяне над тем, что за весь период страшных лет, страшных месяцев, страшных дней Геноцида армянского народа, организованного турецким правительством на территории Западной Армении, в той ее части, где имелся выход к Средиземному морю, удалось спастись лишь пяти тысячам женщин, стариков и детей только и только благодаря морю? Благодаря крохотной полоске земли, выводящей к средиземноморскому берегу.

 

с. 200
Очень почитаемый и очень любимый мной Франц Верфель поведал миру трагическую историю горстки армян, которым удалось летом пятнадцатого года противостоять натиску вооруженной до зубов регулярной армии турок, получившей приказ от правительства: «Уничтожить всех армян, греков, болгар, русских. Не жалеть и тех, кто лежит в колыбели». Горстка смельчаков вела борьбу на горе Мовсеса в древней армянской области Киликия. Захватив Киликийское царство, османские варвары, верные своим варварским принципам, переименовали Мовсесалер (гора Мовсеса, Моисея) в Муса-даг. К сожалению, Верфель во время работы над знаменитым романом пользовался турецкими картами и потому выдающееся свое произведение назвал не «Сорок дней горы Мовсеса», а «Сорок дней Муса-дага». Но это уже детали. Придет время и его величество Справедливость все поставит на свои законные места, в том числе и восстановит законные географические названия на карте Родины.
Пять тысяч мусалерцев спаслись только благодаря тому, что в то время недалеко от берега стояла французская эскадра, возглавляемая флагманским линкором «Жанна д’Арк». И крейсер «Гишен», бросивший якорь примерно в полумиле от берега, спустил спасательную шлюпку. В радиограммах, сохранившихся в архивах, говорилось о «христианах, терпящих бедствие», о спасении «храброй армянской общины христиан, подвергнутых издевательствам».
И все же спасло их море. Спаслись все пять тысяч человек. Выжили. Многие после долгих скитаний по белу свету обосновались в Советской Армении. Создали хозяйство, которое назвали Мусалер. На вершине холма воздвигли величественный памятник жертвам Геноцида, мусалерцам, погибшим от зловещего ятагана в тысяча девятьсот пятнадцатом году.

 

с. 201
Сегодня Мусалер — это крепкое хозяйство. Тысячи и тысячи семей мусалерцев продолжают добрые традиции отцов, показавших, что нет большего унижения, чем молча идти под ятаган звероподобных людей. Только так, как скажет в будущей войне карабахец Нельсон Степанян: «Даже умирая, надо убивать врага».
Немцы довольно искусно использовали те возможности, которое давало им море вблизи Лиепаи. Они, как никогда во время войны, пускали в ход подводные лодки. Чаще всего в туманные дни (чтобы избежать ударов авиации), в непогоду они подходили к берегу. Привозили провизию для войск, оказавшихся в «Курляндском котле». Увозили живую силу.
И все же надежда в основном возлагалась на авиацию. Хоть вслепую, но бомбить фарватер. Хоть в непогоду, но регулярно совершать полеты. Об этом говорят и исторические документы. Походный штаб Краснознаменного Балтийского флота поставил ряд важнейших задач перед морской авиацией. Важнейшая из важнейших в ряду этих задач в историческом документе приводится в параграфе А: «Командующему ВВС КБФ генерал-полковнику авиации Самохину перенести районы действия торпедоносной и штурмовой авиации с целью усиления массированных ударов по караванам противника на выходе и входе в Лиепайский порт. Задачу блокады Лиепаи считать главной задачей». (См. Архив ВМФ, ф. 22, д. 28071, л. 7)
Командующий Военно-воздушными силами доводит суть и смысл задач до сведения командиров дивизий, полков. В своем блокноте Нельсон признался, что не очень любит после штабных бесед собирать своих подчиненных и давать им разъяснения, команды, приказы. «Раньше было хорошо. Мне приказывали уничтожить караван судов, и я выполнял. Сейчас самому надо, склонившись над картой, решать, кого куда направить».

 

с. 202
Он любил по возвращении с боевого задания докладывать командиру о том, что приказ выполнен. Даже в своем последнем письме, отправленном за девять дней до гибели, писал родным и близким: «Работаем по-прежнему неплохо, делаем все, чтобы отлично выполнять приказы». Так писал командир полка, который по долгу службы сам отдавал своим подчиненным множество приказов. В дневнике писал: «У меня такая уверенность и даже убежденность: как только я выполню приказ о взятии Либавы, так тотчас же кончится война».

* * *

Не мог знать Нельсон Степанян, что слова его о взятии Либавы и окончании войны окажутся пророческими. Но до того дня еще много надо было и отдавать и выполнять приказов.
Три дважды Героя Советского Союза — Челноков, Мазуренко и Степанян — как-то признались друг другу, (об этом расскажет впоследствии Челноков младшему брату Нельсона), как они страдают от самой должности командира полка. Всем троим хотелось только одного — летать. Но летать приходилось все реже и реже. Надо было организовывать полеты других, ставя перед эскадрильями, перед шестерками, перед отдельными штурмовиками каждый раз конкретные задачи.
Пожалуй, мне понятно настроение трех командиров. Молодые ведь парни, по тридцать лет им всего было. Вместе они совершили около семисот боевых успешных вылетов. Согласно «наградной арифметике» вместе «заработали» тридцать пять (!) орденов Красного Знамени. А сколько потопили вражеских стальных носителей смерти! Втроем уничтожили около тысячи пятисот офицеров и солдат противника. А если еще подсчитать, сколько было спасено ими наших людей, которые могли погибнуть от тех самых тысячи пятисот гитлеровцев?!

 

с. 203
Тридцатилетние парни, поистине рожденные летать, почувствовавшие себя поэтами неба, вдруг стали большими начальниками. Командир полка — это действительно большой начальник. Это не только тысячи судеб, за которые надо нести ответственность. Это и канцелярия, бумаги, чиновничество. Но ведь не бывает поэтов-чиновников! Жизнь не раз показывала: хочешь убить поэта или писателя — сделай его чиновником. Сделаешь из поэта или писателя хотя бы небольшого начальника — пострадает он. Пострадает его творчество. Сделаешь из него очень большого начальника — пострадает дело, которым он должен руководить. В армии, конечно, иначе. Чем опытнее воин, тем лучше для подчиненных. Так и было в полках, которыми командовали Мазуренко, Челноков, Степанян. Но страдали они сами. Им хотелось только одного — летать.
И они летали.
После того, как Нельсон Степанян был вторично представлен к званию Героя Советского Союза и до самой смерти, то есть с 18 августа по 14 декабря 1944 года, он совершил двадцать успешных боевых вылетов. Все показатели, как известно, зафиксированы в документах. Вспомним последнее «Краткое, конкретное изложение личного боевого подвига или заслуг»: «Произвел 239 успешных боевых вылетов». Это было к 18 августа сорок четвертого года. Документ подписал командир соединения полковник Манжосов, который через несколько недель после гибели Нельсона, получив письмо от его родителей, ответит им: «На боевом счету Нельсона 259 успешных боевых вылетов…». К письму этому я еще вернусь. Дело в том, что родители Нельсона несколько недель не получали писем от сына и вынуждены были написать в часть. Оказалось, никто не осмелился сообщить родителям о гибели их сына.

 

с. 204
Итак, двадцать боевых вылетов, совершенных после того, как пошли в Москву документы о представлении к званию дважды Героя Советского Союза. И все двадцать раз поднимался с военного аэродрома, находящегося недалеко от Паланги, которая расположена примерно на одинаковом расстоянии от Либавы и Пиллау. Надо было летать и на Либаву и на Пиллау. Молодой летчик старший лейтенант В. Глухарев писал в «Летчике Балтики»:
«Порт Пиллау отличался особенно сильной противовоздушной обороной. Требовалось незаурядное мастерство, большая смелость, чтобы прорваться сквозь огонь И прицельно атаковать противника. И вот на бомбоштурмовой удар по этому порту повел нас, молодых летчиков, Нельсон Степанян…».
Почти все двадцать боевых вылетов, по признанию молодых штурмовиков, напоминали «орлиную школу». Нельсон не просто учил летать орлят. Учил воевать. Уничтожать неприятеля. А учить воевать и уничтожать врага надо было не у классной доски. В воздухе. В бою. Наставник и питомцы должны были вместе подниматься в воздух и вместе штурмовать. Глухарев писал далее:
«Над целью он спикировал до минимальной высоты, и я последовал за ним. На эту же высоту пикировали остальные летчики. Мы потопили тогда две быстроходные баржи».
Учеба проходила, конечно, и на земле тоже. Степанян не уставал повторять своим молодым друзьям, что идти на караван судов — это целая наука. Нельзя давать противнику очухаться. Иначе он успеет сконцентрировать зенитный огонь. Иные забывают, а то и не знают, что караван судов никогда не выходит в море без обеспечивающей его безопасность зенитной службы. Но командир полка понимал, что теорию необходимо непременно подтверждать на практике.

 

с. 205
«Однажды мы вылетели на уничтожение вражеского каравана, — пишет В. Глухарев. — Когда мы подошли к цели, противник начал передвижку кораблей, чтобы сконцентрировать зенитный огонь. Ведущий Степанян моментально подал команду «в атаку», мы сразу же пристроились с левого пеленга в правый и атаковали врага».
Двадцать успешных боевых вылетов. Но это уже было то время, когда его опыт штурмовика использовал каждый вылет «до предела». Строгая статистика фиксирует каждый вылет как взлет и посадку. А вот полеты с боями «до предела» (термин Степаняна) остаются вне статистических показателей. Читаем в «Летчике Балтики»:
«На одной коммуникации наши разведчики обнаружили караван противника. Шестерка подполковника Степаняна вылетела на бомбоштурмовой удар. После непродолжительного поиска цель была найдена и атакована. Весь маневр захода на цель был совершен так мастерски, что молодые летчики до сих пор часто вспоминают: «Быстро ударили и так же быстро собрались и пошли домой…».
Однако не так уж быстро довелось им добраться до дома. Ибо:
«При отходе нам встретился еще один караван противника. Что делать? Бомбы у нас израсходованы, боезапаса мало. Слышим по радио спокойный голос командира: «Внимание, приготовиться к атаке!». Пошли, обстреляли противника пушечно-пулеметным огнем и вернулись без потерь».
Возвращаясь домой, «орлята» все гадали, все не могли понять, что же произошло. Разве можно идти на караван, когда известно, что бомбы на исходе?
«Во время разбора полета был задан вопрос: «Зачем мы пошли на этот караван?». Подполковник ответил:

 

с. 206
— Нас Родина посылает в бой не любоваться противником, а уничтожать его, и если у нас кончились бомбы, то были снаряды и пули. Мы их должны были израсходовать».
Случалось, за один вылет приходилось атаковать несколько раз. Ведомые Степаняна рассказывали, что, бывало, до пяти и более раз шел он в атаку. «Мы говорили командиру, что он один раз взлетает, а такое впечатление, что совершил несколько вылетов. И он отвечает: «Штурмовик даже на земле летает, даже во сне».
В. Глухарев пишет:
«После четырех заходов на цель у меня осталось боезапаса только на случай встречи с вражеским истребителем. Но в это время наши корабли подошли к берегу и начали высадку десанта. Невдалеке опять начала стрелять батарея. Командир повел нас в пятую (!) атаку. Растратив весь боезапас, я решил, что сейчас пойдем домой. Но командир заходит еще и еще раз на цель. Патронов нет, нечем стрелять. Но боясь этих атак, не стреляет батарея врага. Когда мы приземлились, я спросил у командира: «Зачем мы пикировали без огня? Ведь противник мог заметить, что мы не стреляем, и безнаказанно уничтожить нас?».
Степанян ответил: «Противник больше чем уверен, что ты будешь стрелять каждый раз. Он невольно начинает бояться, защищать свою шкуру, и молчит. Этим и воспользовались наши десантники». .
Потом вновь и вновь возвращались к разбору того боя. И всякий раз молодые летчики признавались, что думали они о своих машинах, об отсутствии боеприпасов, но не о десантниках, ради жизни которых, может, и существует морская авиация. Так что, если бы враг, не струсив, начал стрелять в беззащитные Илы, то смерть штурмовиков была бы оправдана. Они, выходит, брали огонь на себя и спасали десантников.

 

с. 207
Герой Советского Союза Юсуп Акаев, вспоминая о Нельсоне Степаняне, приводил слова командира: «Нападай на врага смело, внезапно, не давай ему приготовиться к отражению атаки. Упустив момент внезапности, не достигнешь успеха». Однако слова такие не походили на проповеди. Учебную подготовку, по утверждению Акаева, Нельсон подчинял боевой практике.
В той же фронтовой газете «Летчик Балтики» Герой Советского Союза Г. Попов пишет о Нельсоне Степаняне: «С молодыми летчиками он никогда не делал на подходе к цели сложных перестроений, маршрут и саму атаку строил иначе, чем с более опытными штурмовиками. Так он добивался компактности группы при любом составе. А это и есть искусство ведущего. Руководя подразделением, я следую примеру Н. Г. Степаняна, анализирую все вылеты, изучаю особенности каждого летчика и, таким образом, составляю группу для выполнения того или иного боевого задания».
Идет война. Идут бои за каждую пядь земли. Сантиметр за сантиметром советский солдат продвигается на Запад. Тысячи и тысячи людей погибают каждый день. Ревут танки и торпедные катера. Один за другим в небо взлетают самолеты. Не все танки продолжают путь. Не все торпедные катера успевают выпустить торпеды. Не все самолеты возвращаются на аэродром. А в это время командиры авиаполков вновь и вновь обучают командиров эскадрилий как надо атаковать, как вообще выходить на цель. Учитывать необходимо все: сбор группы, построение противозенитного маневра. Все — вплоть до разворота, величины крена и скорости. И все это надо делать для того, чтобы пехота быстрее преодолевала путь на запад, чтобы торпедные катера успевали выпустить торпеды по цели. Чтобы Ил вернулся на родной аэродром. И не просто «Ильюшин», а друг, сидящий в нем.

 

с. 208

Да, он, Нельсон, так и говорил всегда — «друг». Не боевой товарищ, не однополчанин, не просто летчик-штурмовик, а друг. «Друг — всегда друг. А друг-летчик — дважды друг». Так писал однажды Нельсон. Выступая перед пионерами в Ереване, он сказал, что в друге прежде всего нужно ценить его чувство собственного достоинства.
… «Прежде всего не теряй самоуважения», — запишет он потом в блокноте и добавит: — Никто ведь не поверит, что фраза эта, состоящая из пяти всего слов, была впервые произнесена двадцать пять веков назад. Уже тогда Пифагор Самосский, склонный излагать свои великие мысли в виде формул, вывел формулу человеческого достоинства. Ибо человек, который потерял самоуважение, не может быть человеком, а стало быть, из него не выйдет друга.
… Не делай ничего постыдного ни в присутствии других, ни втайне. Первым твоим законом должно быть уважение к себе самому.
… Сознание своих сил увеличивает их.
… Доверие к самому себе — первое необходимое условие великих начинаний. Верно сказано. А к «великим начинаниям» я причисляю и саму дружбу как таковую, которая имеет начало, но, если она настоящая, не должна иметь конца. Ибо дружба не кончается и после смерти одного из друзей. Не для того друг погиб ради друга, чтобы его можно было забыть.
… И вообще: каждый человек стоит столько, во сколько он сам себя оценивает. Если я не смогу оценить себя, значит и друга не смогу оценить. А если я не могу оце* нить друга, то я не имею морального права быть ведущим в бою.
… Ненавижу фарисейские разговоры о скромности, особенно когда ситуация требует активности и действия. Один мудрец сказал: «Много умеет тот, кто много на себя рассчитывает». Другой продолжил: «Если не верить в самого себя, нельзя быть гением».

 

с. 209
… Гадок наглый самохвал; но не менее гадок и человек без всякого сознания какой-либо силы, какого-нибудь достоинства.
… Только и знают, что болтают о скромности, ударяясь из одной крайности в другую. А между тем давно известно, что сознание своего достоинства делает умного человека более скромным, но вместе с тем и более стойким.
… Отец мой часто говорил: «Будь самим собой». Я эту его древнюю заповедь воспринимаю по-своему, скорее даже по Данте: «Следуй своей дорогой, и пусть люди говорят что угодно». Интересно, что бы я ответил Данте, если бы он сейчас явился — здесь, в этом аду, рядом с которым его ад покажется раем? Какой я дорогой следую? Если я скажу: «На запад», он не поймет. Он ведь другую дорогу имел в виду. Я бы сказал: хочу следовать той дорогой, на которой могу умереть, спасая друга.

* * *

Осенью сорок четвертого летчики Балтики на себе испытали, что означает «ждать у моря погоды». Море хорошей погоды не давало. А ждать было некогда. Военная статистика утверждает, что чаще всего наши штурмовики топили вражеский транспорт в непогоду.
Но не следует скрывать и того, что чаще всего наши парни не возвращались домой тоже в непогоду. Как уже говорилось, именно в непогоду немцы старались эвакуировать свои войска морем. Вот и приходилось Нельсону частенько поднимать в воздух своих питомцев в туман и дождь. Сам же садился в самолет нередко лишь тогда, когда небо над бухтой заволакивало туманом, как дымовой завесой.

 

с. 210
«Летать в любую погоду, ибо противник при низкой облачности и в туман не ждет тебя, — было девизом Нельсона Степаняна». Так писал военный летчик В. Чечеткин. Однако он старался в туман не посылать друзей. «Однажды, — продолжает В. Чечеткин, — был обнаружен караван гитлеровских судов. Внезапно испортилась погода. «Попытайтесь найти добровольцев», — сказали Степаняну из штаба. «Полечу сам», — ответил он… То появлялась, то исчезала в разрывах низко плывущих облаков водная гладь моря. В такую погоду можно и не заметить вражеские корабли. К тому же они могли изменить скорость, свернуть в сторону. Все это понимал летчик. И еще упорнее искал цель. Но вот порывами ветра разогнало тучи. «Вижу корабли. Иду на цель!» — передал Степанян своим. Грозная машина устремилась на самый большой транспорт. Полетели бомбы. Вспыхнул ослепительно яркий столб огня. Самолет подбросило взрывной волной. Транспорт с тремя тысячами тонн груза пошел ко дну. С других судов гитлеровцы открыли шквальный огонь по смельчаку. Невероятными усилиями выровнял летчик израненную машину и через некоторое время благополучно приземлил ее на своем аэродроме».
Каждый из двадцати последних вылетов Нельсона был совершен в сложных метеорологических условиях. И, к сожалению, именно эти двадцать последних вылетов, я просто вынужден повторяться, остались незамеченными историками, вернее, мемуаристами. Большинство из оставшихся в живых друзей Нельсона в своих воспоминаниях называли лишь цифры, опубликованные в печати по случаю представления его к званию дважды Героя Советского Союза.